Книга Продана Налгару, страница 41 – Каллия Силвер

Его.

У неё перехватило дыхание. Её волосы — когда-то тёпло-каштановые, поцелованные солнцем — стали темнее. Не просто приглушённые красным свечением. Чёрные. Бездонная пустота, как бесконечный космос за его глазами.

Она отпрянула, натягивая простыню на грудь.

— Какого чёрта? — голос прохрипел, саднивший и чужой в её собственном горле. Холодная дрожь пробежала по спине. — Как долго ты здесь? Наблюдаешь за мной?

Он не ответил. Даже не моргнул. Он склонил голову, изучая её с осторожным терпением хищника — или учёного, наносящего на карту неизведанные звёзды.

Её пальцы метнулись к горлу. Гладкая кожа. Никаких новых ран. Никакой боли от свежего насилия. Пил ли он снова, пока она спала? Она нащупала лишь слабое покалывание старых шрамов. Ни боли. Ни крови. Но холод в костях стал глубже.

— Нет, — промурлыкал он. Переводчик зажужжал в её разуме, превращая его низкий бархатный голос в слова. — Я больше не брал у тебя.

Звук прошел сквозь неё дрожью, словно прикосновение шёлка к обнажённой коже.

Его губы изогнулись в медленной, опасной улыбке.

— Я мог бы. Ты бы не узнала.

Тело предало её — жар устремился туда, где должен был гореть гнев.Это ощущалось как утро после ночи вместе, тихим и интимным, хотя ничего в них не было ни тем, ни другим. Он был прав. Она была беззащитна. Открыта.

— Здравствуй, человек, — выдохнул он. Его пальцы снова призрачно скользнули по её волосам, прежде чем отступить. Переводчик повторил слова, мягкие и вторгающиеся.

Пульс грохотал в ушах, когда она заставила себя встретить его взгляд.

— Не называй меня так, — прошептала она, хрупкая, как стекло.

Одна чёрная бровь приподнялась.

— Ты бы предпочла… моя?

Заявленное право повисло между ними, невысказанное, но тяжёлое, как железо.

Она вздрогнула. Его взгляд не смягчился. В нём не было насмешки, ухмылки или жестокости — лишь та непоколебимая уверенность. Тихая собственническая власть, врезанная в каждую безупречную линию его лица.

Она ненавидела то, что он красив. Ненавидела, что видела в нём нечто близкое к нежности. Ненавидела, что какая-то отчаянная часть её не была напугана так сильно, как должна была бы. Ярость была единственным щитом, что у неё остался, и даже он давал трещину.

Её пальцы сильнее сжали простыню.

— Почему ты здесь?

Он изучал её долгую секунду, прежде чем подняться с кровати с той текучей грацией, от которой у неё сжался желудок. Даже купаясь в кровавом свете, он двигался как тёмный бог: высокий, неземной, опасный.

— Я хотел увидеть, — тихо сказал он, — проснёшься ли ты неизменной.

Слово свернулось змеёй в её разуме. Неизменной?

Сердце застучало слишком быстро. Он стоял, наблюдая за ней через каменный пол; рубиновый свет раскрашивал его кожу фиолетовыми тенями. Его выражение лица было сводяще с ума спокойным.

— Не надо, — прохрипела она, когда он шагнул ближе.

Она попятилась, дрожа; гнев смешивался с растерянностью, отчаяние подтачивало остатки её сил.

— Ублюдок, — огрызнулась она; слова хлестнули, как удар кнута.

Она сбежала — недалеко, бежать было особо некуда, — но в единственное место, которое казалось хоть отдалённо её собственным. Кровать. Эта проклятая шёлковая постель, надушенная и коварная. Она заползла на неё, как загнанный зверь, кутаясь в простыни, словно в броню.

С терпением чего-то древнего он последовал за ней. Это спокойствие было хуже ярости. С яростью она могла бороться. Это тихое присутствие, эта неумолимая гравитация стачивали её,как вода камень.