Книга DARKER: Бесы и черти, страница 226 – Екатерина Белугина, Дмитрий Лазарев, Максим Кабир, и др.

– Папа? Где я? – Дочь всхлипнула и тут же, словно ничего больше не удерживало ее железистое, лишившееся костной ткани тело, осела бесформенным кожаным комком.

– Все мы принесли свои жертвы, – ласково сказал, поднимаясь с пола, старик. – Пора запускать, Илюш.

– Что запускать? Не понимаю… Я руководитель з-з-завода, я умею видеть трудовое поле диалектически, я в-в-вооружен марксистско-ленинским мировоззрением и не верю в… в постороннее прибавление. – Железняк говорил сбивчиво, не веря ни одному своему слову, чувствуя, что до отключения, порчи, поломки его сознания осталась самая малость. Потом он перевел растерянный взгляд на расплескавшуюся по полу, наполненную дрожащим желе шкурку дочери и расплакался навзрыд.

– Ушло постороннее прибавление, ты его прогнал, – успокаивающе произнес старик и приобнял Железняка. – Хочешь диалектически – ладно, будет диалектически. В тело твоей дочери мы заманили и поймали… как бы это назвать… Механика, допустим. Кто знает, чего он такое – может, ошибка природы, может, из космоса. Он и сам, думаю, не понимает, но силы у него немерено… Виталик отработал переговорщиком. Мой сын – исполнителем. Я – координатором. Твоя доченька – пусть рабочим пультом механика. А ты, Илюшенька, есть одновременно инструкция и заготовка. У каждого, видишь, трудовая роль, цель и задача.

Они тихонечко шагали, и перед слезящимися глазами Железняка постепенно выплывало из тьмы колоссальное сооружение. Проклятый чехословацкий котел, достроенный таинственным механиком. Снизу доверху он был укутан бледной кожей, во все стороны от него тянулась система трубопроводов из невозможно раздутых кишок и желудков, работали сконструированные из сросшихся легких и сердец насосы, громоздились расширительные бачки из грудных клеток.

– Я…Я ведь поклялся служить этому… механику.

– Ерунда какая. Кому только люди не дают обещаний за свою жизнь, в чем только не клянутся. Женам, матерям, родине, друзьям. Захотел – клятву дал, перехотел – забрал, так и надо. Забудь, Илюшенька.

– А еще этот механик… Он с-сказал, – запинаясь, проговорил Железняк, – что не может… зайти в меня. Потому что… Потому что у меня другой хозяин.

– У нас всех другой хозяин, – с теплотой в голосе ответил старик.

– К-кто? Дьявол?

– Дьявол – это, Илюшенька, архаика доиндустриального общества, плод религиозного заблуждения.

Они подошли к закрытой прорези в стене котла, напоминающей входную дверь. Вместо ручки там торчало мертвое лицо мастера Возыки с невозможно выпяченной нижней челюстью и вывалившимся языком. Железняк догадался, что это ход в коллекторное отделение.

– Почему хозяин не мог сделать все сам? Зачем так сложно? Ловить этого механика, так долго готовить…

– Потому, Илюшенька, что он ничего без нас и не может. Мы должны сами. А он только советует. Всегда так было и будет. – Старик помолчал, потом ласково попросил: – Заходи туда, дорогой.

Железняк положил руку на выдвинутую челюсть Возыки, замер на мгновение и, чувствуя, как в странном нетерпении заколотилось сердце, спросил:

– Что на выходе? Что станет выдавать котел?

Старик пожал плечами, словно этот вопрос его никогда и не интересовал:

– Смыслы, наверное. Я не знаю.

Железняк шел по упругому мясистому полу тоннеля и с каждым шагом ощущал, как крепнет воля и распадаются сомнения. Вопреки телесности материала, из которого были собраны стены и потолок, здесь по-родному пахло маслом, огнем и трудом. И Железняк, сам тому изумившись, вдруг услышал, что его душа запела стальные песни.