Онлайн книга «DARKER: Бесы и черти»
|
Взгляд Синицы стал колючим, как будто Железняк сказал все это вслух. – А, да-да. Да, Илья Валерьевич, как это я не… Видимо, съезд в голове, только съезд, видите как. Вот, сделано в наилучшем виде, все договорено, как и обещал. Синица театральным жестом протянул листок бумаги. Железняк увидел написанный пузатым косым почерком – каждая цифра на четыре клетки – телефонный номер. – Очень серьезный человек с кафедры научного атеизма. Не волнуйтесь. – Синица словно заметил отблески сомнения в глазах Железняка: – Он довольно скептически ко всему… Ну… В общем, он самых широких взглядов.Солоухина, представьте, лично знает. Одновременно «Новый мир» получает и «Октябрь». В «Науку и религию» пишет. Такой вот неординарный человек. Я, как вы понимаете, по партийной линии не вполне одобряю, но он действительно поможет. Железняк кивнул, сухо поблагодарил, сложил бумажку пополам и сунул в карман. Повернулся, собираясь уходить, но услышал: – Илья Валерьевич, со съездом мы все ведь решили? Пусть Гаспарян разбирается? А я тогда прямо сейчас залетаю на чехословацкий котел. У меня большая предстоит работа, столько всего успеть нужно буквально за ночь. «Какая же гнида, – подумал Железняк. – Заварил кашу, а выплывать хочет на плечах начальника сбыта. И что у него там вообще за ночная работа?» Вслух же он смиренно сказал: – Да, Толя, все правильно. Сию минуту и подпишу. Синица слушал, чуть наклонив голову и потирая ладони. Похожая на восклицательный знак черная прядь красиво упала на его шрам, и Железняк внушил себе, что все напридумывал, что Синица неплохой, в сущности, человек, помогает почти бескорыстно, хотя мог бы разболтать, а взамен всего-то хочет работу, где больше интереса и пользы государству. Ну, а Гаспарян… Гаспарян, опять соврал себе Железняк, сам виноват в своих бедах. – Ближе к ночи по номеру звоните. Не переживайте, что поздно. Они закончили, пожали руки и разошлись. Ладонь Синицы, подтверждая успокоительный обман, была сухой и твердой, а рукопожатие – крепким. «Не бывает такой руки у негодяя», – плавала в голове жалкая, легко потопляемая заводским опытом мысль. До позднего вечера Железняк сидел над бумагами. Спина ныла, но он назначил себе думать, что это наказание. Когда надвинулись сумерки и кабинет залило тревожным серым цветом, Железняк встал, набросил пиджак, вышел за дверь, спустился по ступенькам и покинул отремонтированное здание заводоуправления. На улице уже стало безлюдно, и Железняка это устраивало. Он впервые за много дней шел домой без трясущихся поджилок. Вдыхал напитавшийся смолистым теплом воздух, слушал галдящих птиц и думал, что завтра уже, возможно, он, Железняк, освободится, волноваться будет только о заводе и снова заживет работой. Дома он занял себя ненужными мелкими делами. К дочери не заходил; глухой чревовещательский бубнеж из ее комнаты пропускал мимо ушей. Серьезному человеку с кафедры научного атеизма Железняк позвонилв начале одиннадцатого. Обрисовал ситуацию и ответил на пару вопросов. Человек очень заинтересовался и спросил, можно ли приехать прямо сейчас. И Железняка вдруг накрыло, мягко обволокло надеждой; поверилось, что теперь уж точно все станет нормально. Он весь исполнился радостным теплом и неожиданно звонко, едва не дав по-мальчишески петуха, крикнул: |