Книга DARKER: Бесы и черти, страница 212 – Екатерина Белугина, Дмитрий Лазарев, Максим Кабир, и др.

Они про кота спрашивают, ну, те, которых нет. А я что, знаю? Погуляет, придет. Говорят, воспаление, инфекция, поэтому умер. Только как они могут знать, их же нет. Я что, дурная, сначала не попробовать? У меня на ладони инфекции нет. Он гуляет просто. Он кот.

– Баю-баю-баюшки-баю! Спи, Сонечка. Опять проснулась. Может, тебе в темноте страшно? Не бойся, мамочка с тобой. Мамочка теперь всегда будет с тобой. Никогда с тобой не расстанемся. Разве с кем-то лучше будет, чем с мамочкой? Спи, моя девочка, спи!

Ножницы надо купить. Острые. Кот вырывается. А Сонечка нет. Хорошо, что я сначала попробовала. Я ей лекарство дала, она просто уснула, а потом раз, и все. Маленькая капля. Течет что-то, но ничего. Почти не больно. Как массаж, если по ладошке. Ножницы острые, раз, и все. И мама с тобой навсегда. Правда, Соня?

Приходят эти, спрашивают про тебя. Но их нет. Я когда не понимала, говорила, смотрите, вот Соня, спит. Молока теплого попила, мама ей колыбельную спела, не будите. И так алкашка в соседней квартире орет, бормотун бормочет, а еще вы тут со своими вопросами. Сонечка в больнице, говорят. Врут, конечно. В интернат для слепых. Родственников нет. А я, мать, говорю, я на что? Я теперь ей буду заниматься, до самой смерти. Никогда не расстанемся. Никуда ее не отпущу. Никому не отдам.

Но их нет. Сонечка есть, а их нет. Навсегда со мной.

– Ножницы маленькие, острые. И капля. Не-надо-не-надо-не-надо-не-надо-не-надо. Баю-баюшки-баю, тебе песенку пою. Молока купить. Еды коту. Их нет. Их нет. Их нет. Их нет. Что я, дура, сначала не попробовать? Не надо. Не надо. Их нет. А Сонечка есть. Их нет. Их нет. Их нет.

Осунувшийся, с черными кругами под глазами, Железняк шагал степенно, и душа его пела стальные песни. Мимо ходили мастера, визжали и хрипели станки, цех жил и работал. Все кругом было родное, свое; впервые за много дней и бессонных ночей Железняку стало легче дышать, выровнялся пульс. В заводоуправлении кабинеты наново покрасили, настелили свежий линолеум, обновили освещение – Железняк сам же этого и добился, – но с ремонтом ушли уютные запахи дерева и старой пыли. А в цехах все так же по-родному пахло маслом, раскаленными тормозными дисками локомотива, огнем и трудом. И здесь, в отличие от заводоуправления, не было лишних ушей и глаз.

Из искрящегося стального моря вынырнул секретарь парткома Синица, высокий и черноволосый, с военным шрамом поперек брови. Душа Железняка перестала напевать, короткий миг спокойствия прервался.

– Илья Валерьевич, вы меня по обязательствам перед съездом профсоюзов? Понимаю, срываются сроки, но Гаспаряна-то никто за язык не тянул. Я не знаю, откуда он цифры по регенеративным воздухоподогревателям брал… – Синица зачем-то притворился, что не понимает, о чем пойдет разговор.

По-хорошему, раз уж началась такая мутная морока, следовало бы все отменить, сказать Синице, что дело действительно в съезде, перестраховаться и не связываться. Но ситуация у Железняка была хуже некуда. Поэтому он тихонечко, будто в железном гомоне их кто-то мог подслушать, напомнил:

– Толя, я про родственницу.

Называть Синицу по имени было неприятно, казалось, что от такого фамильярного сокращения секретарь парткома и вправду сделается малой птицей, хитро проскользнет ему, Железняку, в живот, совьет там из кишок гнездо, станет нагло пировать печенью и требухой.