Книга DARKER: Бесы и черти, страница 146 – Екатерина Белугина, Дмитрий Лазарев, Максим Кабир, и др.

– Нет, мне тетка рассказывала, что некрещеных, самоубийц и типа нечистых всяких раньше на кладбище не хоронили, а закапывали как раз неподалеку.

– Тем более сваливаем, Ром! – Я подтолкнул его.

И тут у него вырвалось:

– Пиздец!

А затем он попятился и упал.

И надо было подхватить его, потянуть за собой, надо было просто сбежать. Всякий раз, возвращаясь в памяти к этому моменту, я проклинаю себя за то, что тоже посмотрел.

Там, между деревьев, Сопля возился с телом. Тащил под мышки из земли. Голое, серо-черное, с копной седых волос.

Ноги подкосились и у меня.

– Баба Фима, это баба Фима! – отползал Рома.

А Сопля, продолжая напевать, усадил тело. Отряхнул лицо от земли, поглядел. Смахнул волосы, что мешали, и снова взглянул. А затем стал целовать.

– Фу, блядь! – отвернулся Рома, но тут же посмотрел снова.

У меня же слов не было. Я попробовал встать, но было уже поздно – теперь я знаю. Сопля прильнул ухом к синим губам покойницы и тут же обернулся к нам. Едва привстав, я сел назад, трава кольнула руку, но боль была точно чужая.

С обычной своей улыбочкой Сопля помахал нам перепачканной рукой. Затем торопливо сел мертвой бабушке за спину и помахал уже ее безвольной рукой. Заливистый смех долетел до меня словно сквозь подушку, пробился через пульсацию в голове.

– Ему в дурку надо… – выдавил я.

Но Рома будто не слышал, смотрел завороженно.

А дальше покойница вытянула руку в нашу сторону. Онауказывала на нас, водила кистью туда-сюда, тыкая то в Рому, то в меня. Это было ясно, пускай у нее и не хватало пары-тройки пальцев. Раз-два, раз-два, счет остановился на Роме.

В тот же миг он вскочил на ноги, оставив на земле рюкзак, и шагнул меж деревьев.

– Рома! Стой! – выкрикнул я.

Он не слышал.

Тело не желало слушаться, но все же я поднялся.

– Рома! Очнись! Остановись!

Без толку.

Я бросился к другу. Взял за плечо, дернул назад. Он извернулся и пошел дальше. Я кинулся к нему снова. И тут голову сотряс голос, тот самый, который когда-то на всю улицу звал Соплю домой:

– Кай кунтан! Иди отсюда, коли крестом прикрылся! Кыш! Кыш, манка чаппи ^[14]!

И старушечий хохот смешался с безумно довольным смехом внука.

– Рома… – проблеял я еще, почти плача.

Он обернулся, открыл рот. Но звука не последовало. Вместо слов изо рта посыпалась земля. Рома еще пошевелил губами, а затем закашлялся. Отвернулся и пошел прочь. И все кашлял, а земля все не кончалась и сыпалась, и сыпалась.

А я… Я сбежал.

Бежал до самой остановки, потом дальше. Меня преследовали слова, которые напевали Сопля и мертвая баба Фима, пока Рома, болезненно кривясь телом, шел к ним.

Я не мог их понять, но каким-то образом они отпечатались в памяти – как клеймо, как проклятие. Я помню их по-прежнему, но не хочу, не желаю знать, что за ними кроется. Я не повторю ошибку – не стану смотреть.

Так, не оглядываясь, я бежал, пока не показалась наконец бордовая «девятка». Только тогда я остановился и, глотая воздух, понял, что все это время сжимал через футболку крестик. И лишь увидев отца, вспомнил, что лицо мое все в слезах и соплях. Устыдившись, я торопливо стер их.

Потом мы ехали домой. Я солгал, что Рома передумал и решил остаться в деревне, папа поспрашивал, чем мы занимались целыми днями, я коротко отвечал, глядя на уходящие к горизонту поля. Не было опущенных стекол, не было задорного ветра. Папа включил радио, заиграла музыка, так, словно ничего ужасного в мире и быть не может.