Книга Афоня. Старая гвардия, страница 19 – Валерий Гуров

— Товарищ капитан советского флота, — уже с насмешкой обратился ко мне старший погранец, — ты ж не будешь тут нам чудить?

Я повернул голову, посмотрел на него спокойно.

— А ты у меня не спрашивай, товарищ лейтенант. Делай, как по уставу положено.

Погранец аж дёрнулся. Видно было, что он не ожидал услышать от дрожащего мокрого старика стройный, чёткий армейский ответ.

Меня же такое раздражало куда сильнее, чем любые наручники, которые они придумали бы нацепить. Потому что офицер, который не знает, что делать — это бардак. А бардак в армии опаснее любого врага. Когда устав кладут под задницу — гибнут корабли, экипажи. А иногда и целые страны.

Кстати, вот еще что… а если весь взрыв просто собираются замять? Меня, к примеру, хотят подвести под «старческий маразм», чтобы удобно закрыть дело?

Очень удобная схема — списатьвсё на чудика. Ну а что, написать в отчёте, что капитан сбрендил — и все довольны. В Москве такие «специалисты» по красивым бумагам сидят пачками; пороху ни разу не нюхали, зато умеют закопать любую правду под тонной официальной мути. Именно такие, между прочим, развалили Союз. Эх, страна была огромная, а рухнула — пух! — тихо и быстро, как старый, отслуживший свое мост.

Но мои подозрения окончательно рассыпались пеплом в тот момент, когда в очередную раз Саныч поднял рацию.

— Сегодня двадцать пятое августа две тысячи двадцать шестого года, в водах… — заговорил он.

Дальше я уже не слушал. Тем более, что Саныч вышел из каюты.

Две тысячи двадцать шестой, значит. Если верить его словам, то действительно получалось 30 лет спустя. Я сглотнул, проглатывая вставший поперек горла ком, и перевёл взгляд на оставшегося погранца.

— Дай-ка фото глянуть, — попросил я.

— А ты забыл, как выглядишь? — ухмыльнулся он.

Молодой, который сначала мне выкал, теперь решил окончательно, что я сбрендил, и начал мне тыкать. Если псих, то можно без уважения, выходит.

Но я посмотрел на Кирилла так, что ухмылка моментально у него увяла, и вопросов больше не последовало. Погранец протянул мне свой странный блестящий аппарат, и я увидел на экране чёткое цветное изображение.

На снимке был я.

Помятый, бледный, с не самым здоровым видом, что неудивительно, учитывая, где меня только что нашли.

Но это был именно я, такой же, каким был утром дня, когда всё… произошло. Полностью, до последнего штриха. Даже маленький порез у скулы — это я с утраа побрился не очень удачно.

— Чего, дед, себя не узнаёшь? — хмыкнул Кирилл, но на этот раз уже неуверенно.

Я ничего ему не ответил. Молча вернул коробочку в его ладонь. И в этот момент почувствовал, как катер меняет ход. Пошла лёгкая вибрация корпуса, привычное рычание двигателей. Похоже, что мы взяли курс на берег.

Ладно. Ладно. Теперь хотя бы понятно, почему на море не осталось никаких следов взрыва. Тридцать лет прошло.

Тридцать, мать их, лет.

За тридцать лет, между прочим, целая страна, наш Советский Союз, успела при Брежневе превратиться в государство стабильное, сильное, которому половина мира могла только завидовать. А вторая половина — ненавидеть. И вот теперь, выходит, прошло ещё тридцать. Неудивительно,что моё дельце с катером растворилось так же, как следы на воде.

Все это, конечно, не поддавалось логике. Вообще никакой.

Правда, тут же я решил, что ломать голову над этим прямо сейчас не стану. Тут происходит явно нехилый перелом всей моей реальности, и разбираться с этим надо не в качающейся каюте, а твёрдо стоя на земле.