Книга Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале, страница 73 – Штефан Людвиг

Он растянулся на кровати, оставаясь лишь в нижнем белье; сцепил руки на затылке, закрыл глаза. Он и не думал засыпать – но, когда вновь раскрыл веки, в комнату уже струился бледный, почти фантомный свет полной луны, просачиваясь сквозь оконное стекло, и казалось, что даже сама ночь затаила дыхание…

Фосфоресцирующие стрелки будильника на ночном столике упорно показывали два часа ночи: Хайнлайн спал не менее шести часов. И все же отдохнувшим он себя не чувствовал; напротив, ощущение было таким, словно его вырвали из обморока, а не из сна. Сновидений он не запомнил, хотя они, несомненно, его посещали: простыня под спиной была влажна от пота, и этот почти библейский знак беспокойства сливался с другим, куда более ощутимым фактом – Хайнлайн с изумлением обнаружил у себя эрекцию, словно некий непрошеный аргумент в его утренней апологии. Это, конечно, не могло иметь ни малейшего отношения к госпоже Лакберг (к Бритте, поправился он в уме). Это было исключено. Разумеется, его соседка была вполне недурна собой, но он воспринимал их отношения исключительно как коллегиальные, и ни одна непристойная мысль – а уж тем более плотское намерение – не имела шансов проникнуть в его сознание по отношению к женщине, которая, по самым скромным подсчетам, была вдвое моложе его. Те времена давно миновали. Конечно, и у Норберта Хайнлайна имелся некоторый опыт – хотя это слишком громко сказано, ибо он сводился, по сути, лишь к одной-единственной короткой интрижке, в которую Норберт был втянут наивным семнадцатилетним юнцом служанкой его отца.

Госпожа Брадке, помогавшая за прилавком колбасных изделий, уже давно миновала порог сорока: дородная матрона с любовью к непотребным выражениям, которая в коротких встречах в нише за стеллажом с дезинфицирующими средствами с завидной охотой позволяла своему маленькому Парсифалю с большой пикой величать ее «похотливой Герлиндой». Вскоре после этого в магазине обнаружились финансовые несоответствия, и хотя Герлинда Брадке со слезами и причитаниями уверяла, что ни единого пфеннига из кассы не вынула, отец Хайнлайна уволил ее незамедлительно и без излишних сантиментов.

Для Хайнлайна-младшего это оказалось странным облегчением. Вероятно, он еще долго терпел бы эти неловкие, словно затянувшиеся ненароком сцены, если б не решение, принятое за него, которое избавило его от томительной обязанности продолжать их. Все последующие связи можно было пересчитать по пальцам одной руки, и каждая из них сводилась к вялым, почти механическим попыткам сближения, обрывавшимся прежде, чем они успевали перерасти в нечто существенное. Для человека, который добровольно обрек себя на труд – эту тяжеловесную и все же в чем-то спасительную добродетель, – все это не стало трагедией. И Норберт, кажется, об этом ничуть не жалел. В юности, быть может, он иной раз тосковал по человеческому теплу, по случайному прикосновению живой руки, но такие минуты с годами редели, будто отцветавшие кусты сирени, и теперь остались вдалеке, в каком-то позабытом старом саду его памяти, напоенном вечерними тенями и неизбывной тоской.

Снаружи взвизгнул клаксон мотороллера; у закусочной двое пьяных спорили из-за сигареты. Глухой бит сменился старым шлягером Роланда Кайзера^[21]. Хайнлайн подумал, не заглянуть ли в ванную к отцу, но из-за двери не было слышно ни звука. Его тело налилось тяжестью, словно из свинца. Жара не спадала, воздух казался густым, как если б Хайнлайн дышал через старый мешок от пылесоса.