Книга Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале, страница 71 – Штефан Людвиг

Хайнлайн поднял запотевший стакан, всмотрелся в подтаявшие кубики льда, созерцая газовые жемчужинки, поднимающиеся вверх, осушил его до половины и, откинувшись на спинку скамьи, с облегчением вздохнул.

Впрочем, он мог бы наполнить стакан и из водопроводного крана – с тем же успехом, но само ощущение, что он сидит здесь с этим экзотическим, неприлично дорогим напитком, наблюдая за людьми на другой стороне улицы, пьющими приторную колу из картонных стаканчиков или теплое, как остывшая похлебка, пиво из супермаркета, наполняло его каким-то высокомерно детским, упрямым вызовом.

Хайнлайн допил остаток одним глотком и попытался припомнить тот уникальный вкус – тот природный свежий кислород и аромат минералов, отфильтрованных сквозь вулканические породы, по которым он прежде безошибочно узнавал ледниковую воду среди сотен других. Он даже умудрялся различать оттенки вкуса в самых простых местных водах… А теперь? По крайней мере, он еще чувствовал послевкусие этой освежающей прохлады. Но сильнее всего его наполняли печаль и какая-то почти болезненная тоска по прошлому.

Почему же, размышлял Хайнлайн, он не умел ценить свои дары? Этот дар – из простого желе айвы с помощью щепотки муската творить гастрономическое чудо? Способность распознать класс «Шато Марго»^[19], уловить его единственный в своем роде букет, различить тончайшие танины^[20], целую палитру ароматов – от сочной ежевики до дымного сандала, – не просто уметь определить их, но и по-настоящему насладиться ими?

Образ, связанный с этим даром, еще жил в его памяти: разрушенный замок, вознесенный на скале над изгибом реки, окруженный виноградниками и стаями ворон, круживших под безоблачным лазурным небом вокруг его зубцов. Способность соединять запахи и ароматы с красками, творя в воображении целые ландшафты, скульптуры и абстрактные картины, – ее он, вместе со вкусом и обонянием, тоже утратил. Когда-нибудь поблекнут и эти образы, и что тогда у него останется?

Как и со многими вещами в жизни, мы принимаем их как должное и лишь потеряв, осознаем, насколько они были важны. Только тогда вещи получают свои подлинные очертания.

Хайнлайн поставил рядом с собой пустой стакан на скамейку, и остатки льда тихо звякнули. От привычной сигары он уже некоторое время отказывался. Это было не только бессмысленно и вредно, но и попросту излишне. Зачем изображать, будто он наслаждается терпким дымом кубинской сигары?

Дверь копировального центра, что справа, распахнулась. Госпожа Лакберг потащила к своему «Фольксвагену» охапку сложенных картонных коробок, поспешно вернулась и вынесла из магазина еще одну. Желтый фургон стоял примерно в двадцати метрах вверх по тротуару, на пригорке. Хайнлайн, хотя был смертельно утомлен, тем не менее в соответствии со своим характером без колебаний предложил свою помощь. Сперва она вежливо отказалась, однако Хайнлайн был не только предупредителен, но и настойчив, так что госпожа Лакберг сдалась и они вместе дотащили остаток коробок к желтому фургону.

– В следующий раз, – сказал он, когда они снова стояли у копировального центра, – только скажите, и я непременно переставлю «Рено».

– Спасибо, – отмахнулась госпожа Лакберг, – но я не хочу вас утруждать…

– Мы ведь соседи, – прервал ее Хайнлайн. – А соседи должны помогать друг другу.