Книга Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале, страница 67 – Штефан Людвиг

– Норберт, – пробормотал тот, пока Хайнлайн накинул ему плед на колени. – У меня есть сын с таким именем.

– Знаю, – улыбнулся Хайнлайн.

– Ах! Вы его знаете?

– Даже очень неплохо.

– Он же хороший мальчик, не правда ли?

– Я тоже так думаю.

– Да, – кивнул старик. – Его мать рано умерла, и мне пришлось растить его одному. Времена тогда были нелегкие, знаете ли, и я бывал довольно строг. Нелегко заменить ребенку любовь матери, но я старался. Я не всегда умел это показать ему, но любил его с самого рождения.

– Он это знает. – Хайнлайн сморгнул слезу и заправил плед по бокам.

– А этот парнишка все время витал в облаках, – сказал старик, мечтательно улыбнувшись. – Вечный мечтатель, который так и не научился брать на себя ответственность. Он всегда был слишком мягким, понимаете? Но это не значит, что он плохой человек. Напротив, он хороший мальчик, – повторил отец и выпрямился. – Не так ли?

– Конечно.

– Вы его часто видите?

– Да, – ответил Хайнлайн, разглаживая шерстяной плед на худых коленях отца. – Очень часто.

– Вы бы могли ему кое-что передать?

– Конечно.

Старик понизил голос до доверительного шепота:

– Он всегда уклонялся от решений. Этому ему еще предстоит научиться.

– Понимаю.

– И еще кое-что… – Артритные пальцы сомкнулись вокруг руки Хайнлайна. – Он не должен позволять поступать с собой как с тряпкой, о которую вытирают ноги. Он должен уметь постоять за себя.

– Я передам ему это.

– Он, конечно, с вами согласится. Он всегда так делает, потому что избегает конфликтов. – Старик устало откинулся назад. – Он и муху-то не обидит. А уж человека – тем более.

Хайнлайн ласково похлопал его по руке. «Ах, – подумал он, – если б ты только знал… Если б только знал…»

Норберт Хайнлайн был самым последним человеком, о котором следовало бы говорить как о герое. Нет, доблесть и отвага обходили его стороной. Он боялся. Боялся за отца – угасающее, хрупкое существо, чье тело напоминало сморщенную бумажную оболочку. Боялся того, что уже свершилось, и того, что неотвратимо близилось. Но больше всего он боялся самого себя.

«Он и мухи-то не обидит, тем более человека», – любил повторять его отец, и в этих словах звучала почти обидная снисходительность. Тем ужаснее было сознавать, что теперь на совести Норберта числятся не один, а целых три человека. И – чтобы уж совсем не оставалось иллюзий – к тому же и собака. Что бы ни подтолкнуло его к этим деяниям, один лишь факт их свершения вселял в него знобящий ужас.

Нет, корысти в его поступках не было. Как не было в них и так называемых низких мотивов. Впрочем, к числу благородных побуждений их вряд ли можно было бы причислить.

Так чем же они были?

Вопрос, отзывающийся дрожью во всем теле.

Всю свою жизнь Хайнлайн покорно следовал законам. И вот теперь за ничтожный отрезок времени он успел не раз и не два, а три раза эти законы бесстыдно попрать.

Разумеется, ни у кого – он был в этом по-прежнему уверен – нет права ставить свои интересы выше интересов общества. Но разве семья не стоит здесь особняком? Разве защита близких – не долг, не обязанность, превосходящая букву закона?

Так или иначе, расплачиваться придется ему. Он лишился не только обоняния (в самом прямом и переносном смысле), но и своего законного места среди честных граждан. Справедливость – величайшее благо. Хайнлайн не питал иллюзий: ему полагалось наказание. И все же… Разве он уже не наказан с избытком? Будь он заключен за решетку, разве воскресли бы эти трое – четверо, если считать пса?