Онлайн книга «Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале»
|
До выхода из камеры оставалось несколько шагов. Светлое пятно, проникавшее из открытой двери, манило его, подобно тропическому солнцу у входа в ледяную пещеру. Холод, цепкий и зубастый, вполз ему под кожу, въелся в кости, как терпкий яд, – и все же ему оставалось лишь следовать собственному следу, всего несколько шагов, сущий пустяк… Но на ледяном, отполированном до стеклянного блеска полу он поскользнулся, сделал неловкий выпад, балансируя, как марионетка с перебитой нитью, и, шатаясь, все же удержался на ногах. Страх – тот старый бессловесный страх, что, как и в случае с Адамом Морлоком, ему снова предстоит узреть тело, обратившееся в безмолвие, – не оправдался: Никлас Роттман, по-видимому, лежал правее, чем ожидалось. Хайнлайну грезилось, как он обхватывает пальцами теплую чайную чашку в первый миг возвращения к жизни. Он повернулся к двери, чтобы закрыть ее, – и не сразу, но отметил нечто на ее внутренней стороне. Следы. Точнее, царапины. Свежие, острые, кровавые. Волокна утеплителя торчали из-под разодранного железа, словно гнойные вены. Поначалу Хайнлайн подумал о когтях животного, но затем увидел обломки человеческих ногтей. И, вопреки собственному запрету, все же поднял фонарь. Вот почему тело Роттмана оказалось не на том месте… Никлас Роттман дополз до угла – справа от двери, – чтобы там, в тени металла, умереть. Он лежал, свернувшись в позе эмбриона, на полу, покрытом тонкой, мутной коркой льда, обхватив руками подогнутые колени. Веки его были опушены инеем, ресницы сверкали, как стеклянные иглы. Ворот мундира был поднят до подбородка, фуражка надвинута до ушей – он сделал все что мог, чтобы обмануть холод, спастись от его тугого, безжалостного объятия. «Боже правый! Он был еще жив, – в ужасе подумал Хайнлайн. – Значит, удар током не был смертельным…» Взгляд Роттмана был устремлен прямо на Хайнлайна – так, будто он ждал именно его. Под слоем белесого инея в его глазах читался укор. На щеке заледеневшей дорожкой пролегла слеза. Из-под рук Роттмана выглядывал комок шерсти. Вероятно, вначале он отчаянно пытался освободиться – дергался, боролся, звал, – а потом, быть может, понял: отсюда уже не уйти. И тогда он прижал к себе мертвую собаку, стиснул ее в объятиях, как напуганный ребенок – изношенного плюшевого медвежонка, последнего спутника на краю темноты… Может быть, слабо надеялся Норберт Хайнлайн, это хоть немного утешило его. Хотя бы самую малость. Потому что в конце концов, пусть уже в предсмертной тишине, Никлас Роттман все же вновь обрел своего дорогого Бертрама. * * * В тот же вечер Хайнлайн погнал «Мерседес» в район новостроек. Мысли его вновь и вновь возвращались к Никласу Роттману – тому, кто умер смертью мучительной, лишенной и света, и смысла. Хайнлайн предпочитал не представлять себе, сколь долгим было это молчаливое страдание во тьме и холоде: Марвину того знать было не суждено, и слава богу. Достаточно было и того, что он сам теперь носил в памяти те события, вгрызающиеся в его совесть. После некоторых разворотов и раздумий Хайнлайн нашел свободное место между безликими парковками, зажатыми между исполинскими жилыми блоками. Осторожный в мелочах, он доходил почти до суеверия: стараясь ничего не касаться, натянул перчатки, тщательно протер руль и, прежде чем выйти из машины, посвятил несколько минут беглому, но сосредоточенному осмотру. Ни под скрупулезно вычищенными ковриками, ни в карманах дверей, ни в бардачке – за исключением инструкции по эксплуатации да аккуратно вложенных документов – нельзя было обнаружить ничего подозрительного. Как выяснилось, автомобиль принадлежал вовсе не Морлоку, а некоему Удо Затопеку. В багажнике, разумеется, также была зияющая пустота. Следуя внезапному порыву, Хайнлайн ощупал кожаную подушку на заднем сиденье, но и это оказалось тщетно: никаких личных вещей, никакого признака обитателя. Морлок, как видно, был педантом. |