Книга Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале, страница 46 – Штефан Людвиг

Еще раз он этого не вытерпит.

Один-единственный звонок в полицию – и круг ада разом замкнется. Он даже знал, кому нужно позвонить: маленькому лысоватому главному инспектору, бывшему некогда его коллегой по гастрономическому цеху, чья визитка до сих пор покоилась в блокноте под кассовым аппаратом.

Хайнлайн томился желанием излить душу этому человеку – не только знатоку тончайших вкусов, но и человеку бывалому, проницательному, чье понимание, несомненно, отличалось бы редкой чуткостью и тем редким благородством, что возникает лишь в соединении пытливости ума и благожелательности. О, не будет пощады – ее и не нужно. Сам Хайнлайн считал свою вину заслуженной, и перспектива заключения манила его не как наказание, а как блаженный отдых. Тюремная койка представлялась ему не жесткой доской, но благословенным ложем, на котором он наконец сможет уснуть. Просто уснуть…

Но что будет с Марвином?

Сжав челюсти до боли в висках, он вспомнил строки, когда-то написанные для Лупиты: «Не поступай по своеволию, но соверши поступок ради тех, кого любишь».

Мысль о Марвине вернула ему хоть крошечный, но все же огонек решимости и силы.

Собрав волю в кулак, Хайнлайн вновь распахнул дверь, упрямо противостоя морозному дуновению, ударившему ему в лицо. В мерцающем круге фонаря и стены, и пол сверкали хрупкими кристаллами инея. Носок Морлока вновь выделялся в луче света, но теперь Хайнлайн заранее зажмурил глаза.

Присев, он нащупал окоченевшие брючины; его дыхание повисало в звенящем воздухе белыми облаками. Пальцы обнаружили твердую выпуклость в кармане. Попытка залезть внутрь ни к чему не привела: ткань, ставшая ломкой, не поддавалась. Оставалась грубая, но верная мера: он разорвал промерзший материал. И вскоре держал в своей онемевшей ладони два ключа. Не от голубого «Мерседеса», конечно, а, скорее всего, от входной двери и номера в пансионе Кеферберга. Не больше.

Каждое движение причиняло физическую боль. Пальцы не слушались – тщетно он пытался отогреть их; дыхание резало легкие, как стеклянная пыль. Хайнлайн судорожно согревал ладони подмышками, вслепую шарил дальше – и вдруг нащупал поверхность, шероховатую, будто наждачная бумага. Боясь увидеть больше, чем готов был вынести, он все же приоткрыл глаза. В свете фонаря блеснул костлявый подбородок Морлока. Хайнлайн сдавленно вскрикнул, отпрянул, но усилием воли сосредоточился на выпуклой груди покойника.

Внутренний карман пиджака. Последняя надежда.

Он подцепил лацкан, будто поднимал дощечку. Пиджачный материал потрескивал, как ломкий сухарь. Беспомощно подергивая ткань, Хайнлайн натужно боролся с оледеневшими швами, пока наконец пиджак не разошелся с отвратительным хрустом. Хайнлайн, потеряв равновесие, отлетел назад, рухнув в мешок с мусором. Казалось, что его кожа растворяется в кислоте.

У самых его ног сверкнул хромированным логотипом искомый черный брелок от «Мерседеса». Рядом поблескивало нечто знакомое – кусочек паштета, выпавший из мусорного мешка. Тот самый «Подсолнух» – словно инкрустированный алмазной пылью, еще прекрасней, чем осталось в памяти. Не раздумывая долго, Хайнлайн поднял ключ, сжав его в оледеневших пальцах, и, дрожа, сам поднялся, преисполненный внезапной гордости: очередная проблема решена – не случайностью, а решимостью и мужеством.