Книга Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале, страница 40 – Штефан Людвиг

Являлось ли самообманом постоянно выискивать положительные стороны при всем трагизме положения? Слепота обоняния оказалась не только горем, но и благом. Он не только обрел в себе творческий дар, но получил защиту от всех неприятных воздействий извне. Прощай, запах изо рта Никласа Роттмана, отдающий кислятиной; прощай, смрад псины; прощай, зловоние разложения в холодильной камере, с которым теперь снова боролось починенное агрегатное сердце его ледяной пещеры. И даже более обыденные удары из палитры различных запахов – дешевый одеколон фрау Дальмайер, испарения прогорклого масла в уличном ларьке, запах пеленок его дряхлого отца – все это более не тревожило Норберта.

В тот самый момент, когда мать Никласа Роттмана снова вошла в его лавку, Хайнлайн вспоминал, как в течение многих лет между ними стоял стеной неистребимый табачный душок. Теперь же он наслаждался благословенной немотой сего запаха.

– Может статься, – рассуждал он вслух, – ваш сын ночует у подруги?

– У Никки нет подруги! У него есть я! – взвизгнула фрау Роттман. Ее массивная грудь вздымалась под вытертым нейлоновым фартуком цвета выцветшего неба, сквозь который четко проступал силуэт поношенного бюстгальтера. Пряди рыжевато-бурых волос стягивала дешевая желтая заколка, белесые корни требовали срочной покраски.

– Или у приятеля? – осторожно предположил Хайнлайн. – Молодежь нынче склонна к затяжным пирушкам, разве не так?

– Чушь собачья!

Щеки ее пылали от возмущения и от напряжения, вызванного, вероятно, нелегким спуском по лестнице. Хайнлайн задумчиво подсчитывал, осилит ли она обратный подъем.

– Быть может, он задержался на работе?

И тут же получил отповедь, что это «чушь собачья» и что на предприятие она звонила; сын ее не появлялся там со вчерашнего вечера.

Из кухни доносилось нервное шебуршание.

– Марвин! – окликнул Хайнлайн. – Подойди, пожалуйста.

Юноша возник за распахнувшейся дверью.

– Фрау Роттман ищет своего сына, – объяснил Хайнлайн, намеренно подобрав интонацию так, чтобы избавить парня от необходимости лгать. Ответом было сдержанное:

– Сегодня – нет.

– Этот придурок все равно ничего не замечает, – прорычала Роттман, чья лексика, по всей видимости, передалась сыну вместе с близко посаженными глазами.

– Фрау Роттман, умоляю…

– Тут что-то нечисто, – пробормотала она, окинув лавку подозрительным взглядом. – Сначала пропал Бертрам, теперь – мой Никки…

– Двенадцать, – негромко подметил Марвин.

И вновь скрылся за кухонной дверью.

Вскоре после того, как госпожа Роттман тяжелой походкой покинула лавку, дверь вновь отворилась, впустив первого за день покупателя. Молодой человек заказал минеральную воду, латте макиато и кусочек паштета, выбрал столик у окна, торопливо развернул газету, скрыв за ее шелестящим занавесом свое лицо.

Меж тем за распахнутой дверью кухни все еще слышался тот самый назойливый скребущий шорох. Хайнлайн исполнил свой долг добропорядочного хозяина – принес заказ, церемонно расставил посуду – и, поддавшись тревожному наитию, направился вглубь кухни выяснить источник этих звуков.

Лишь когда Хайнлайн сделал шаг в сторону, взгляд его упал на парня, припавшего к плиточному полу. В первый миг Норберт растерялся, не поняв происходящего. Во второй – разглядел в руке у юноши жесткую щетку, которой тот с сосредоточенным усердием натирал кафель. В третий – понял с болезненной ясностью, что именно очищал Марвин. Он наклонился и, бледнея, разглядел постепенно стиравшиеся до едва заметных полос черные следы – циркульные отпечатки подошв замшевых ботинок Адама Морлока, оставленные им здесь в предсмертных судорогах.