Книга Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале, страница 38 – Штефан Людвиг

* * *

На сей раз ржавый засов поддался легче. Хайнлайн, избегая смотреть внутрь, закончил дело и остался стоять насквозь промокшим в своем выглаженной белой сорочке. Температура в камере отличалась от наружной лишь немного: изоляция, хоть и была толстой, никак не могла сравниться с современной. Сказать, сколько часов агрегат был отключен, было трудно – но очевидно было, что мясные туши, прежде хранившиеся в этих стенах, давно бы уже растаяли и испортились.

Хайнлайн вновь запер дверь и во второй раз за этот короткий срок подумал, что трагическая утрата его обоняния – не такое уж проклятие.

Он отгонял мысль, что на его совести еще одна человеческая смерть. Не только потому, что совесть и без того нестерпимо тяготила его, но и потому, что внимательный анализ показывал: вины его в смерти Роттмана нет. Он предупредил того, как было положено. Но Роттман, как и следовало ожидать, был глух к любым доводам. Такого человека можно было остановить только физической силой – и даже если б Хайнлайн решился на такое, это не изменило бы ничего, разве что дело обернулось бы для него самого (а что еще страшнее, и для Марвина) сломанным носом.

Нет, Никлас Роттман сам обрек себя на такую участь. Его смерть, сколь бы ужасной она ни была, лишь укрепляла в Хайнлайне отвращение ко всякой тирании, произволу и запугиванию. Нельзя было не увидеть здесь иронию судьбы: насилие, которое он распространял на все вокруг, обернулось против него. И все же злорадства Хайнлайн не испытывал. Напротив. Каждая жизнь бесценна. Роттман был молод. Кто мог поручиться, что он не изменился бы со временем?

Уведомлять власти об этом происшествии было немыслимо. Хотя невиновность Хайнлайна легко можно было бы доказать, следствие по делу о несчастном случае неминуемо привело бы к проверке холодильной камеры – и цепь таким образом замкнулась бы.

Это было бы не только проявлением малодушия и трусливым бегством от ответственности – это противоречило бы самому понятию честного торговца. Но Хайнлайн больше не имел права думать только о себе. Он был нужен клиентам. Он не мог бросить Марвина. Он не имел права оставить отца.

– Хоть бы попробовал, – сказал Хайнлайн с легкой укоризной, предлагая угощение.

– Быть может, позже, – отклонил Кеферберг, отводя взгляд. – Сейчас у меня нет ни малейшего аппетита.

Они сидели за тем самым столиком, за которым минутами ранее госпожа Дальмайер поглощала свои трюфеля из утиной печени. Верный своему обычаю, Хайнлайн составил общество своему давнему другу и долголетнему деловому партнеру.

– Начинка из черники – совершенство, – завлекал он его с деликатной настойчивостью. – А корочка из поджаренных миндальных лепестков достойна звания…

– Неоспоримо. Как всегда, ты превзошел самого себя, – перебил его Кеферберг, а в голосе его уже прозвучала нота раздражения. Несмотря на полуденный зной, он, как всегда, щеголял в своей безукоризненной бабочке, в накрахмаленном воротничке и шерстяном жилете, словно вопреки погоде. – Однако все же вынужден отказаться. Только что получил свои выписки по счету, и тут аппетит окончательно оставил меня.

Его ищущий взгляд летел сквозь стекло витрины к зданию банка напротив – тому самому, с лепными гирляндами и барочным фронтоном. Под массивным порталом на каменных ступенях стояла стройная женщина в деловом костюме, украшенном шарфиком в цветах корпоративной эмблемы банка, и прощалась с юношей, бодро направлявшимся к серебристому «Порше». Она заметила Хайнлайна, приветливо помахала ему и, цокая каблуками, скрылась за вращающейся дверью.