Книга Запретная месть, страница 19 – Аймэ Уильямс

Прежде чем вина успевает задушить меня окончательно, лицо Беллы искажается от боли. Мониторы начинают истошно пищать, и внезапно палата наполняется врачами и медсестрами.

Врывается Маттео, его лицо темнее тучи, но я едва замечаю это.

Медсестра практически выталкивает меня из палаты, пока внутрь вбегает еще больше персонала. Меня колотит, когда я прислоняюсь к стене, молясь богу, в которого перестала верить много лет назад.

Пожалуйста, не Белла. Не дети. Только не сейчас, когда у меня нет шанса всё исправить.

Звуки медицинского оборудования и отрывистые команды продолжают доноситься из-за двери, приглушенные, но оттого не менее пугающие.

Каблуки теперьсловно насмехаются надо мной: их уверенное «цок-цок» по линолеуму превратилось во что-то неуверенное, спотыкающееся. Коридор тянется передо мной, как туннель; люминесцентные лампы окрашивают всё в тот специфический оттенок больничного зеленого, от которого даже здоровые выглядят больными.

Тележка уборщика брошена у стены; запах промышленного очистителя смешивается с вездесущим антисептиком, который, кажется, сочился из самих стен.

Я прохожу мимо 305-й палаты, где молодая мать укачивает новорожденного; оттуда доносится мягкое воркование семьи и поздравления. В 306-й лежит еще одна роженица; ритмичный писк фетального монитора служит резким напоминанием о том, что стоит на кону.

Каждый шаг дается с трудом, словно я иду сквозь воду. Тело движется на автопилоте, пока разум лихорадочно перебирает варианты, о которых невыносимо даже думать.

Мимо спешит медсестра, задевая меня халатом, и я вжимаюсь в стену, пропуская её. Контакт возвращает меня к реальности — к тяжести телефона в кармане жакета, к тому, как не перестают дрожать руки, к медному привкусу тревоги во рту.

Понимаю, что прокусила губу до крови.

Я продолжаю идти, и каждый шаг напоминает, как далека я от того, чтобы помочь. Я умею решать проблемы, добиваться своего, дергать за ниточки и требовать возврата долгов.

Но здесь, в этом стерильном коридоре со слишком ярким светом и шепотом молитв, всё это не имеет значения. Я не могу спланировать решение, не могу сманипулировать ситуацией или придумать схему спасения. Я могу только идти, переставляя ноги, туда, где ждет Бьянка.

Мимо со скрипом проезжает тележка с уборкой, и я ловлю свое отражение в её металлической поверхности — мой тщательно нанесенный макияж всё еще идеален, черное платье не помято, хвост гладкий и безупречный. Я выгляжу именно тем, кем являюсь: человеком, играющим роль, носящим одежду с дизайнерскими лейблами и маску совершенного спокойствия.

Человеком, чья лучшая подруга сражается за жизни своих детей, пока я несу груз тайн.

Впереди показывается зал ожидания: неудобные стулья и старые журналы — застывшая картина тревоги. Появляется фигура Бьянки, и от её вида — такой юной, напуганной, так старающейся быть сильной — в груди щемит. Она поднимает взгляд, когда я подхожу, и я заставляю лицо принять выражение, отдаленнонапоминающее самообладание.

Несмотря на все попытки быть закаленной ДеЛука, сейчас она просто напуганная восемнадцатилетняя девчонка. Одежда — кожаная куртка Сен-Лоран, которую она, вероятно, одолжила у Беллы, — не может скрыть, насколько по-детски она выглядит, сжавшись в неудобном больничном кресле.