Книга Один неверный шаг, страница 84 – Оливия Хейл

Я снова смотрю нанее.

— Да. Вполне возможно. Я не думал об этом в таком ключе.

— Иногда я просто гений.

— И к тому же скромный.

— М-м. Какой смысл оставаться скромной? Кто-то сказал мне: «притворяйся, пока не добьешься своего» или что-то в этом роде.

— Какое клише. Надеюсь, ты его отчитала.

Харпер смеется.

— Пыталась, но тот увернулся от пули. Он это умеет.

После поворота впереди разворачивается еще один участок открытой дороги. Она рассекает пастбища и луга, усыпанные весенними цветами и сияющие тем ярким зеленым цветом, который бывает только в середине мая. Вдалеке серое пятно становится все больше. Мы приближаемся к поместью, которое Харпер хотела посетить.

— Думаю, в конце концов это его настигнет, — говорю я и жму на газ. — Но не сегодня.

Харпер опускает стекло, и в машину врывается воздух. Он играет с ее кудрями, разбрасывая по лицу. Я откидываю голову на подголовник и улыбаюсь скорости, солнцу и звуку смеха Харпер.

Все это в конце концов настигнет и меня. По счетам всегда приходится расплачиваться. Когда она уедет; когда Дин узнает о нашей дружбе; когда стажировка закончится.

Но не сегодня.

Через несколько минут я заезжаю на гравийную парковку. Дом большой и внушительный, возвышающийся в конце длинной дорожки. Георгианская архитектура, с колоннами вдоль фасада поместья. Окружающая территория безупречна и ухожена, дополнена поблескивающим вдали прудом.

Мы подходим к главным воротам, и Харпер посмеивается. Я смотрю на нее сверху вниз.

— Что такое?

Она с улыбкой качает головой.

— Ты заметил, как всесмотрели на твою машину?

Я оглядываюсь.

— Нет. Смотрели?

— Да, конечно. Боже, я не знаю, несносен ты или очарователен — бываешь таким невнимательным.

— Очарователен, — твердо говорю я. — Ответ всегда: очарователен.

Харпер снова смеется.

Мы проходим в поместье, где вручают брошюру и отправляют осматриваться. Увлеченность Харпер очевидна. Я иду рядом, слушая ее восторженную болтовню о людях, которые, должно быть, здесь жили, о вещах, которые она узнала из книг и из старых адаптаций, которые явно обожает. Она фотографирует все подряд, в каждой комнате.

— Для мамы, — говорит она. — Я обещала задокументировать как можно больше.

Она останавливается у нескольких произведений искусства, которые я бы не заметил.Когда спрашиваю о них, Харпер расплывается в широкой улыбке и рассказывает истории каждого экспоната.

О том, как одна композиция типична для художников семнадцатого века, но не для тех, кто работал в восемнадцатом, чьи работы мы видели в других залах.

Какие части картин, скорее всего, были выполнены подмастерьем, а не самим мастером.

Она говорит страстно. Обо всем этом, и мне нравится наблюдать за ней в такие моменты. Улыбка, румянец, азарт в глазах.

Это куда более захватывающе, чем мелкий текст на табличках.

Мы заканчиваем экскурсию в огромном саду за домом. Солнце греет, и где-то вдалеке поют птицы.

Я протягиваю руку.

— Дай свой телефон и встань... вот здесь, — когда она вопросительно смотрит на меня, я добавляю: — Для твоей мамы.

Харпер широко улыбается, пока я ее фотографирую, и на долю секунды задаюсь вопросом, могу ли отправить фото себе. На память об этом дне и ее счастье.

Но тут она забирает телефон, наши пальцы соприкасаются, и момент ускользает.

— Здесь снимали одну из версий «Гордости и предубеждения», — мечтательно произносит она. — Посмотри туда, за вход... я почти вижу, как разворачивается сцена.