Книга Разбитая осколками, страница 45 – Айрин Крюкова

Памела.

Та самая женщина, которая всю жизнь смотрела на меня так, будто я был ошибкой природы, грязным уродливым пятном на их «идеальной» картинке семьи. В её взгляде всегда горела ненависть. Она могла даже не открывать рта. Мне хватало одного её взгляда, чтобы понять: для неё я ничтожество. Даже хуже чем никто. Я был проклятием, напоминанием о том, что её муж однажды спустился в постель к служанке.

И вот, она не выдержала.Её нашли в ванной. Белая плитка, красная вода. Порезанные вены. Фотография Деклана рядом, аккуратно прислонённая к раковине, будто она хотела, чтобы именно его лицо было последним, что она увидит. Она ушла к нему. Она не смогла жить без своего золотого мальчика.

Знаете, что самое мерзкое? Я не почувствовал ни капли сожаления.

Ни одной блядской капли.

Да, я стоял там. Смотрел, как её тело выносят. Вся прислуга рыдала, рыдала так, будто вместе с ней умирал целый мир. Она ненавидела меня до самой последней секунды своей жизни. Она ненавидела меня настолько, что даже смерть для неё оказалась легче, чем существование в одном доме со мной.

Отец стоял рядом. Бледный, каменный, с пустыми глазами. Он потерял обоих: сына и жену. Его гордость, его наследие, его иллюзия идеальной семьи всё разлетелось на куски. И знаете что? Он даже не заплакал. Ни одной слезы. Только губы сжаты в тонкую линию, и в глазах пустота.

Вот тогда я понял: его мир рухнул.

Окончательно.

И вот так у Эдгара Лэнгстона остались только мы. Я и моя мать.

Двое «ненужных».

Служанка и её ублюдок.

После этого отец словно сорвался с цепи.

Он пил. Так, как я никогда раньше не видел. Сначала это были бокалы дорогого вина, потом виски, потом всё, что только могло жечь горло и хотя бы на минуту заглушать боль. Но вместе с алкоголем приходила ярость. На нас. На меня. На мать.

Но одна мысль пробила его пьянство насквозь: у него не осталось никого, кроме меня.

Я единственный наследник. Хоть он и ненавидел меня, как никто другой, но факты не изменишь. Империя должна быть передана, а значит… теперь я становился его единственным вариантом.

Полюбил ли он меня после этого?

Смешно. Полюбить? Он вообще умел?

Нет. Он сделал другое.

Он превратил нас в заложников.

Мою мать он запер. Сначала это выглядело как «забота»,но по сути клетка. Она стала как птица, лишённая крыльев. Бледная, тихая, в тени. Он держал её под замком, а мной манипулировал через неё.

Каждый день звучала одна и та же угроза:

— Если не сделаешь это, ты знаешь, что я могу сделать с твоей мамой.

И я делал.

Я делал всё, что он требовал. Грязь, которую он не хотел делать сам. Ложь, которую он вкладывал в мой рот. Я говорил то, что он приказывал. Я шёл туда, куда он указывал.

Почему? Потому что я боялся.

Я боялся за мать так, как никогда не боялся за себя.

У меня не было силы. Ни власти. Ни выхода. Я был мальчишкой, загнанным в клетку собственным отцом. Я терпел. Давил в себе ярость, боль, ненависть. Я глотал каждую обиду. И каждый раз, когда хотелось сорваться, я останавливал себя одной мыслью: если я оступлюсь, если сделаю один неверный шаг, то её не станет.

А потом он сказал, что мы переезжаем в Лондон.

Я замер. Внутри всё сжалось.

Мне не хотелось уезжать. Потому что там, в этом чёртовом городе, осталась она. Девочка.

Со светлыми волосами. Чистыми глазами. Та, которая словно случайно пересекала мой путь, но становилась для меня якорем.