Книга Отвар от токсикоза или яд для дракона, страница 93 – Аллу Сант

— Дрова нужны к полудню. И тепло должно держаться всю ночь, — сказал я, оглядывая зал. — Кормилице выделить самую тёплую комнату. Повитуху не тревожить без нужды.

Люди кивали, разбегались выполнять,а я снова поднимался наверх, где в тишине, за тонкой дверью, оставались два самых дорогих мне существа.

Иногда мне казалось, что я просто боюсь открыть дверь. Боюсь увидеть, что Лидия всё ещё лежит неподвижно. Боюсь того, что она снова может исчезнуть, как исчезала из моего поля зрения раньше — в страхе, в боли, в отчаянии. Всю жизнь я защищал грубой силой, магией иклинком. А теперь от меня требовалось то, чему я никогда не учился — забота.

Ночами я не спал. Ребёнок просыпался, и я брал его на руки, согревал дыханием, подпитывал магией, чтобы тот не терял тепло. Он тянулся ко мне, как к источнику, и, как бы я ни боялся навредить, я продолжал делиться — по капле, по крупице, стараясь не прожечь эту хрупкую жизнь своим пламенем.

Повитуха говорила, что он выживет, если рядом будет мать. Я ловил себя на мысли, что каждое её слово звенит в голове, как приговор. Я не смел уходить далеко, не смел вызывать новых лекарей, хотя если бы приказал поискать, мне нверняка смогли бы найти кого-то, кто мог бы помочь. Я просто не мог оставить Лидию одну, а еще не мог довериться после предательства человека, которому я так сильно доверял.

Всё, что я мог делать, — ждать. Ждать, когда Лидия встанет, когда её глаза снова наполнятся жизнью. Когда мы сможем уехать отсюда втроём.

Я посмотрел на ребёнка, который спал, свернувшись калачиком у меня на руках. Маленький, беспомощный, но с крошечным пламенем в груди, которое я чувствовал даже сквозь одеяло. Его пламя. Моё. Наше.

Я не знал, что ждёт нас дальше. Но впервые за долгие годы я понимал, ради чего хочу жить.

Когда она шевельнулась, я сначала подумал, что это мне показалось. Но потом её пальцы дрогнули, веки чуть приоткрылись, и я едва не потерял дыхание. Страх и облегчение сошлись внутри, как огонь и лёд.

Я поднялся со стула, подошёл ближе, и в тот момент, когда она попыталась что-то сказать, из её горла вырвался хрип — сухой, болезненный, будто воздух резал горло изнутри.

— Тихо… — я сразу наклонился к ней, оставив ребёнка на кресле, укрытого плащом. — Не трать силы понапрасну, слышишь? Всё хорошо. Всё уже позади.

Она сглотнула, взгляд метнулся ко мне, слабый, но упрямый. — Лекарь… ты должен знать… он…

Я не дал ей договорить. Прижал палец к её губам, чувствуя, как леденеют собственные пальцы. — Потом,Лидия. Сейчас не нужно. Ты и так очень слаба.

Но упрямство — это в ней было всегда. Она попыталась подняться, и я поймал её за плечи прежде, чем боль скрутила её пополам. — Нет, ты не понимаешь, — прошептала она, шипя от боли. — Он… он делал это не ради мести, а ради… ради чего-то большего. Он говорил о роде, о клятвах… ты должен знать, он…

Я покачал головой и положил ладонь ей на плечо. Не грубо, но так, чтобы она почувствовала твёрдость в моём решении. — Всё, — сказал я тихо, почти шёпотом, но с тем тоном, которому не возражают. — Лидия, я знаю, кто он. И он заплатит. Но не сейчас. Не смей тратить на него ни дыхания, ни мыслей. Ты должна жить. Ты должна восстановиться.

Её глаза наполнились слезами, и от этого внутри стало хуже, чем от любого ранения. Я видел, что она хочет возразить, что держит в себе ещё десятки слов, но каждое новое слово отзывается болью. Она сжимала простыню так, будто пыталась удержаться в этом мире.