Книга Самый тёмный грех, страница 143 – Ноа Хоуп

Её запах – тонкий, едва уловимый, но такой, блядь, манящий – дразнил ноздри, заставляя кровь стучать в висках. Каждый раз, когда она случайно касалась моей руки или плеча – а это, чёрт возьми, случалось непростительно часто в тесноте этого сраного салона, – по всему телу, от макушки до пяток, пробегал электрический разряд. Мышцы мгновенно каменели, скулы сводило так, что челюсть начинала болеть, а руки сами собой сжимались в кулаки.

Я хотел её чертовски, блядь, сильно. Жаждал её, до сумасшествия, до помутнения рассудка. Буквально вцепиться в неё, как зверь, сорвать эту лёгкую ткань, что скрывала её тело от моих голодных глаз. Впиться зубами в её губы, в нежную кожу на шее, там, где соблазнительно билась тоненькая жилка. Почувствовать, как её податливое, горячее тело обмякает и выгибается подо мной, услышать её стоны и крики – от того острого удовольствия, которое я собирался ей доставить, – и эти звуки принадлежали бы только мне. Наконец-то, блядь, заявить на неё свои права так, чтобы ни у кого, и в первую очередь у неё самой, не осталось и тени сомнения, кому она теперь принадлежит.

Но даже сквозь туман помутнённого от желания рассудка, я отдавал себе отчёт в том, что Дане это точно не придётся по вкусу. Не сейчас. Не так. Не наспех, грубо, зная, что за тонкой перегородкой этого сраного бизнес-джета сидят мои братья, и каждый шорохи вздох будет слышен. После всего того дерьма, через которое ей пришлось пройти, унижений и боли в грёбаном рабстве, я не имел права добавлять к этому ещё и такой опыт. Да и сама перспектива того, что звуки её удовольствия, предназначенные только для моих ушей, будут доступны кому-то ещё, пусть даже самым близким людям, вызывала во мне такую волну слепого, собственнического раздражения, что желваки снова начинали ходить ходуном под кожей, а в груди поднимался глухой рык.

Поэтому, едва колёса джета коснулись взлётной полосы аэродрома, и мы наконец оказались на родной земле, первое,что я сделал, – это, не оборачиваясь, рявкнул на братьев:

– Не беспокойте нас несколько дней. Вообще. Никаких, блядь, звонков и сообщений. Ни по какому поводу. Ясно?

Парни, не дураки, всё поняли без лишних слов. И слава богу, потому что объясняться у меня не было ни сил, ни желания. Через пару минут их машины быстро уменьшались на дороге, пока не превратились в едва различимые точки.

И вот мы наконец дома. Ну, или в том, что от него осталось после недавних событий. Я уже предвкушал, как через пару мгновений прижму к ближайшей стене, как сорву с неё чёртову одежду. От этих мыслей внутри всё скручивало тугим узлом, дыхание становилось прерывистым, а сердце колотилось так, словно собиралось пробить рёбра. Я настолько был поглощён этим и сосредоточен на ней – на том, как она зябко повела плечами от резкого порыва ветра, на звуках её чуть учащённого дыхания, на едва заметной дрожи её пальцев, когда она поправляла выбившиеся из причёски волосы, – что у меня совершенно, блядь, вылетело из головы, что именно она увидит, едва переступит порог.

Моя одержимость Даной, как оказалось, начисто отшибала остатки здравого смысла.

Я сам толкнул тяжеленную дубовую дверь, которая со скрежетом поддалась, впуская нас внутрь. Дана, сделала всего один неуверенны шаг через порог, и замерла на месте. Её глаза расширились, радужки превратились в тёмные блюдца. Губы дрогнули, приоткрылись, но вместо крика вырвался сдавленный, едва слышный хрип.