Книга Слово Вирявы, страница 160 – Анна Бауэр

Куйгорож

Куйгорож и Сергей остались у края леса одни. Все ушли на поминки. Сергей все смотрел в темноту, точно мог в ней что-то увидеть. Солнце давно село, и лес наполнился ночными шорохами и перекликами.

– Она еще вернется? Не сразу же ее заберут? – спросил Сергей.

– Тебе она тоже нравится, да? – ответил вопросом на вопрос Куйгорож.

– Какая теперь разница…

Куйгорож пустил в воздух несколько искр. Распалить огонь как следует не получалось. Всего себя выжег днем. Но на маленький костерок хватило.

– Это все из-за Вардиной выходки. Ну, из-за того, как она с тобой… Тебе кажется, Сергей.

– Может, и так… Не слышишь ее? Она же умеет тебя звать на расстоянии, да?

– Когда как. Сейчас не слышу.

– А ты прислушайся. Ночь. Мало ли что там.

– Пусть ее теперь медведь слушает.

– Размазня.

– Чего? – Куйгорож вскочил, сжал кулаки.

– Размазня, говорю, – спокойно повторил Сергей и тоже встал. – А я было подумал, что ты настоящий мужик. Пошел я, ладно.

Куйгорож проводил Сергея взглядом.

Так ему, совозмею слабому, так! Наотмашь.

Куйгорож затушил огонь и направился обратно в лес. Он и правда не слышал и не чуял Варю, и это даже доставляло ему какое-то странное удовлетворение. Теперь же ему стало стыдно.

В уголке сознания что-то шевельнулось. Светлый блик, искра, полушепот. Он ухватился за них, потянул на себя. Искорка остановилась, поколебалась и двинулась дальше в темноту. Варя шла не к деревне, а в самую чащу, где ее мог подстерегать кто угодно. Куйгорож окликнул ее, дернул, и искорка повернула вспять. Куйгорож побежал. Искорка ринулась ему навстречу.

– Варя-я-я! – закричал он на весь лес.

Искорка стала больше и ярче, будто кто-то дунул на тлеющий трут.

– Ва-ря! – заухала в вышине сова, передавая имя вперед.

– Варя-я-я… – прошипел уж с желтой шапочкой и понес дальше.

Из искры вспыхнуло пламя и приняло очертания девичьей фигуры.

Вскоре он почувствовал ее – крапивный запах горя, тоски, терпкой соли… Куйгорож уже видел ее, тоненькую, маленькую, растрепанную, ничего не разбирающуюв темноте своими слабыми человеческими глазами, брошенную им в лесной чаще. Разве так поступает Куйгорож? Разве так поступает мужчина? Разве обида может двигать любящим сердцем?

…Они схлестнулись в березняке, где Варин панар сливался со светлыми стволами молодых деревьев. Обнялись, прижались друг к другу, нашли друг друга жадными, солеными губами, собрали ими друг с друга всю крапиву, гарь черной деревни, липовую гробовую пыль, лесной прелый запах…

– Ради вас, ради Танечки, чтоб живы, все чтоб живы были, – повторяла Варя, подставляя лицо под губы Куйгорожа, – чтоб никого больше… в колоду не класть, не прорубать окно, чтоб никому не надо было… в Тоначи платить земными монетами…

– Прикажи, Варя, прикажи, – прошептал Куйгорож, изнемогая.

– Только ночь у нас одна с тобой, только одна…

– Пусть одна, но наша, пусть будет хотя бы она, прикажи, при-ка-жи…

И она приказала.

Люкшава

Варай послушно повторяла за Люкшавой. Пела пришлая чисто, редкие слова звучали у нее с русским выговором. Где-то в глубине ее памяти, знать, все еще жил эрзянский, и теперь язык проснулся, поднялся на поверхность, на зов печальных песен. Видно было, как сами по себе вспоминаются Варай забытые слова, как губы осторожно пробуют их на вкус, а потом приноравливаются.