Книга Солнце, уснувшее в ладонях ведьмы, страница 91 – Елена Кондрацкая

«Лети-лети, ласточка, возвращайся домой. Веди-веди, ласточка, дитя за собой».

Я почти видела её, сидящую у моей кровати, её чёрные как смоль кудри, в которых путался золотой свет от огня. Может быть, я умирала? Поэтому видела дом? Поток вёл меня к ней, такой красивой и живой. Может быть, Поток звал меня за собой? Хотела ли я пойти? Могла ли? Должна ли? Но, прежде чем я нашла ответы, снова оказалась в темноте, уже такой привычной, что она почти не пугала.

А потом темнота разорвалась, как разрывается прогнившая ткань, и я услышала своё надсадное дыхание, ощутила, как тяжело, будто это стоило ему неимоверных усилий, бьётся сердце. Я услышала, как за моей спиной зашуршала шторка, открываясь, а потом ещё раз – закрываясь. Матрац подо мной качнулся, принимая ещё одно тело, гораздо тяжелее моего. Чьё-то дыхание защекотало затылок, мурашками разбегаясь по спине и чудесным образом отгоняя озноб. Прохладные руки аккуратно обхватили меня и куда-то потянули. Моя спина прильнула к чьей-то груди, и я вздохнула так глубоко и жадно, будто всё это время не дышала. Кровь и пот, ментол и полынь, дождь и морской воздух, кофе и карамель – запахи смешивались, проникали в лёгкие и ослабляли туман в голове.

– Если площадь соприкосновения будет больше, станет легче. – Низкий голос завибрировал в его груди, передаваясь всему моему телу. – Если ты позволишь.

Я смогла только кивнуть. Я хотела, чтобы стало легче. Я так устала.

Его руки исчезли, и меня снова охватил озноб. Зашуршала ткань и, судя по звуку, упала на пол. Его пальцы осторожно подняли мою пижаму, обнажая спину, но не более. Его голые живот и грудь прильнули к моей коже, и я с удивлениемотметила, что он был почти таким же горячим, как и я. Странно, я почему-то думала, что вампиры должны быть холодными. Руки снова оплели меня, прижимая крепче. Одна рука обхватила плечи, другая – забралась под рубашку и легла на живот. И я не сдержала тихий стон облегчения. Я спиной чувствовала, как размеренно бьётся его сердце, и моё, будто подстраиваясь под этот ритм, начало наконец замедляться. Я немного, насколько позволяли силы, прогнулась, чтобы не только спиной, но и затылком и бёдрами прижаться к нему как к единственному, что было способно меня спасти. Дрожь исчезла, жар уступал место размеренному, приятному теплу, изнеможение сменялось тягучей усталостью.

– Прости, ghealach, – тихо сказал Кай, выдыхая мне в макушку. – Я не должен был уходить так надолго.

– Я даже не заметила… твоего… отсутствия… – пробормотала я и наконец уснула.

Мама и Рута никогда не расставались. Они были естественным продолжением друг друга, маме порой даже не нужно было ничего говорить – Рута понимала её без слов. В солнечные дни они любили вдвоём сидеть в гостиной, в большом потрёпанном кресле у окна. Пока мама читала, закинув ноги на пухлый зелёный пуф, Рута дремала у неё на коленях, лениво покачивая длинным хвостом. Никому – даже мне – нельзя было к ней прикасаться, хотя лоснящаяся чёрная шёрстка так и просила до неё дотронуться. Мама оберегала Руту, подобно сокровищу, и никого на всём белом свете не любила так же сильно. И я, глядя на них, мечтала обзавестись фамильяром как можно скорее.

– Ты Руту любишь больше, чем меня, – канючила шестилетняя я, сидя на полу. Я облокачивалась на тот самый пуфик и едва сдерживалась, чтобы не потрогать хвост Руты, который раскачивался из стороны в сторону, как гипнотизирующий маятник. Два жёлтых глаза с подозрением наблюдали за мной.