Книга Печенье и когти, страница 40 – Флер ДеВилейни

Мы замираем так — ошеломленные и неподвижные — пока абсурдность ситуации не доходит до нас. Она начинает смеяться, высоко и неуверенно, и тогда я тоже срываюсь. Снег стекает за шиворот, ее волосы щекочут челюсть, а слезы текут из уголков глаз от смеха, холода и абсолютной нелепости момента. Она поднимает голую руку, чтобы вытереть лицо, и каким-то образом умудряется запутать ее в другой гирлянде. Они затягиваются туже вокруг нас, и мы оба снова разражаемся смехом.

— Ты ходячая катастрофа, — ворчу я с нежностью, высвобождая одну руку, смахивая мокрые хлопья с ее щеки. Ее кожа теплая под пальцами, запах ириски от нее заставляет что-то грубое и голодное сжиматься в груди. Она резко вдыхает от моего прикосновения, и ее взгляд цепляется за мой, яркий и открытый.

— Как ты узнал, где я? — выдыхает она, ее голос — белое облачко на ледяном воздухе.

Я всегда буду чувствовать тебя, пара.

— Ты имеешь в виду — как я узнал, что ты будешь падать после глупой попытки залезть на лестницу на обледеневшем тротуаре? — говорю я, наполовину поддразнивая, наполовину читая нотацию. Мой голос увереннее, чем я себя чувствую. Не помню, когда последний раз двигался так быстро.

Она бросает на меня взгляд.

— Я бы не упала, если бы ты не отвлекал меня.

— Тебе вообще не следовало там быть, — я делаю шаг ближе, достаточно близко, чтобы услышать быстрый ритм ее пульса под хлопком свитера. — Что, если бы меня не было здесь, чтобы поймать тебя?

Она прижимается ко мне и закатывает глаза, но не пытается вырваться из моих объятий.

— Что ты вообще здесь делаешь? Я уже сказала спасибо за спасение из метели, — ее щеки заливаются легким, упрямым румянцем.

Я снова вдыхаю ее запах. Аромат корицы, ирисок и холода окутывает ее и высвобождает во мне что-то, о чем я и не подозревал: боль, которая не связана с бурей. Мои пальцы находят ее подбородок и приподнимают лицо, пока ее глаза не встречаются с моими.Вблизи каждая веснушка, каждое крошечное дыхание читаются как обещание.

— Вообще-то, я пришел в надежде найти тебя, — признаюсь я, мой голос низкий. Слова кажутся уязвимыми и честными — такими, каким я не был годами.

— Правда? — она склоняет голову, улыбка трогает уголок ее рта. Это маленькое движение — то, как она проводит кончиком языка по нижней губе — пробуждает что-то горячее, опасное и первобытное прямо во мне.

Я на секунду закрываю глаза, успокаивая себя. Я знаю Хэйзел дни, не годы, и все же воспоминание о ее губах на моих под той чертовой веточкой омелы раскалывает меня каждый раз. Я проигрывал это у себя в голове так часто, что зубы ноют. Как сказать кому-то, кого ты едва знаешь, что он стал мерилом всего, чего ты хочешь? Как сказать кому-то, что он предназначен стать твоей идеальной половиной — твоей парой?

Просто поцелуй ее уже, болван.

— Не хотела бы ты… — я прочищаю горло, борясь с запинкой в словах. — Не хотела бы ты провести Рождество со мной и моей семьей? — вопрос вываливается неуклюжий и полный надежды.

Выражение ее лица на мгновение напрягается, будто я попросил ее переступить черту, о которой она не знала.

— С твоей семьей? — слова выходят тихими и настороженными.

— Да, — мое сердце колотится так сильно, что я чувствую его под ладонями. — Тебе не обязательно соглашаться. Я знаю, у тебя здесь своя жизнь — работа, ты только переехала — но моя мама сказала, что никто не должен быть один на Рождество, — я пытаюсь звучать непринужденно, но искренние эмоции просачиваются. Я не силен в этом. Даже близко.