Книга Печенье и когти, страница 43 – Флер ДеВилейни

Мой взгляд меня предает, скользя к его поясу, словно в ожидании увидеть все еще пристегнутый там топор, прежде чем виновато возвращается обратно к его лицу.

— Без топора? — вырывается у меня, потому что в его присутствии мой мозг, судя по всему, выбирает путь хаоса.

Его усмешка медленная и сокрушительная. Он прислоняется к дверному косяку, словно владеет всем пространством, глаза поблескивают от удовольствия.

— А что? Мне снова нужно им воспользоваться?

Намек в его голосе едва не сбивает меня с ног. Щеки пылают жарче, чем огонь в камине.

— Не-а, — мой голос звучит позорно пискляво. Я прочищаю горло и пытаюсь снова. — Не-а. Полный запас.

— Ммм, — его взгляд задерживается на мне, уверенный и жаркий, словно он может видеть насквозь каждый слой, в который я себя завернула. То, как он на меня смотрит, заставляет все мое тело пылать, и я изо всех сил стараюсь не ерзать под этим взглядом.

— Я… э-э… дай мне только взять вещи.

Я разворачиваюсь, цепляясь за самообладание, но трепет в груди выдает меня. Кренделек снова попискивает, словно смеется надо мной. Я подхватываю его, хватаю сумку с дивана, затем иду на кухню за коробкой конфет, которые упаковала в магазине, — что-то,чтобы отвлечь себя, занять руки, когда все, чего я хотела, — это снова прикоснуться к нему.

Позади меня Бенджамин прочищает горло, и я клянусь, что чувствую тяжесть его взгляда, скользящего по мне, как нечто физическое.

— Что это? — он кивает на коробку в моих руках.

— Пустяки. Просто конфеты из магазина и бутылка вина. Подумала, что принесу небольшой подарок.

— Тебе не нужно нести ничего, кроме себя самой, — отвечает он, забирая из моих рук сумку, коробку с конфетами и бутылку.

— Я знаю, но как-то неловко появляться с пустыми руками.

Я закрываю замок и выхожу за Бенджамином к грузовику. Воздух кусает щеки, посылая крошечные иголки холода в шею, несмотря на шарф. Я открываю пассажирскую дверь и проскальзываю внутрь, утопая в мягком кожаном сиденье, слабо пахнущим хвоей, корицей и им — грубый, уличный аромат, который внезапно кажется таким родным.

— Можешь включить, что захочешь, — предлагает он, пристегиваясь, затем плавно сдает назад и выезжает на скользкую дорогу, ведущую к шоссе.

Я наклоняюсь и начинаю листать радиостанции: кантри, классический рок, а затем нахожу самую безвкусную, самую блестящую поп-рождественскую станцию. На моем лице расплывается дурацкая ухмылка, когда начинается простенькое вступление к «Santa Baby».

— Конечно, ты выбрала именно эту, — бормочет он, уголок его рта подергивается от смеха, когда он въезжает на шоссе. Фары прорезают метель — снежинки вихрями кружатся в лучах, усеивая лобовое стекло, словно конфетти.

— Ты сказал, я могу выбрать. К тому же она была в списке выбранных. Ты хочешь сказать, что ты ворчливый медведь? — дразню я.

Он напрягается рядом со мной, расправляя плечи — от него исходит внезапное сдерживаемое тепло.

— Что? Я сказала что-то не то?

— Нет… — он смеется и качает головой. — Просто странно. Из всех станций именно эту выбрал мой брат.

Он издает звук, похожий то ли на смех, то ли на рык.

— А что не так с рождественским роком? — спрашиваю я.

— Да абсолютно ничего. Он тебе подходит, — он выдыхает, перехватывая руль. — Я не привык, чтобы со мной ездил кто-то, кроме него.