Книга Вы (влюбитесь) пожалеете, господин Хантли!, страница 45 – Екатерина Ильинская

Эрнет поглаживал меня по спине, и эти прикосновения вызывали мурашки, заставляли прогибаться в пояснице и хотеть большего. Я чувствовала, как лихорадочно стучит его сердце, как журналист все крепче прижимает меня к себе. Все расстройства, все проблемы растворились в этом поцелуе. А потом он неожиданно прекратился.

— Вы успокоились, Амелия? — спросил Хантли и отступил, оставив меня растерянно хлопать глазами и пытаться осознать произошедшее. — Обычно это хорошо помогает.

Я нахмурилась, пытаясь понять, что именно он сказал, но смысл дошёл до только через десяток секунд.

— Что? — не поверила я своим ушам. Он что целовал меня, чтобы я успокоилась? Он что так со всеми делает? Светлые чувства тут же разлетелись осколками, а сердце сжалось от внезапной боли, и тут же пришла злость.

— Я спрашиваю, прошла ли ваша истерика? — уточнил журналист.

Он хмурился и выглядел крайне мрачным. Это он с таким лицом меня целовал? И теперь разочарован, что не сработало? Да что он о себе возомнил! Раненая гордость взвыла, заставляя идти в атаку.

— Моя истерика⁈ Моя. Истерика? — Обида обожгла кипятком, и я шагнула к этому невыносимому, ужасному человеку. Да как он мог⁈ Да как я могла⁈ Не знаю, что хотела сделать: дать пощечину или забарабанить кулаками по его груди, но ничего не успела.

— Понятно. Придется целовать ещёраз. — Он преодолел разделяющие нас полшага, но в этот раз шарахнулась я.

— Придётся целовать? Ну, знаете! — меня затрясло от злости. — Не надо делать мне одолжений!

— Амелия, я просто пытался вас успокоить. Вы так кричали… — Это гад, кажется, сам не понимал, что несёт. Или у нас было совершенно разное представление об успокоении.

Я выдохнула, пытаясь унять вмиг переполнившую меня ненависть. Хантли отступил. Наверное, в моем взгляде было что-то убийственное.

— Не надо меня злить, тогда не придётся успокаивать! И целовать меня не надо! И помощь мне ваша не нужна! И… И… И… — запал ещё не закончился, хотелось продолжить ругаться. Взгляд упал на ящик с Саюши, который за время нашего топтания оказался возле журналиста. — И змею мою отдайте! И проваливайте уже, наконец, видеть вас больше не могу!

Хантли поднял ящик, а я попыталась выхватить его из чужих рук, но получилось не сразу, поэтому с полминуты мы перетягивали его, сверля друг друга взглядами и злобно пыхтя. Ладно, это я сверлила взглядом и пыхтела, а журналист словно вообще не заметил моих действия. Застыл и смотрел с нечитаемым выражением лица, потом горько усмехнулся и отпустил предмет раздора.

— Что ж, вы правы. Приношу свои извинения, моему поведению нет оправданий.

Я снова не поверила своим ушам. Он что сейчас вот так возьмет и уйдёт? Серьёзно? Считает, что пары слов достаточно, чтобы всё исправить? Ну, нет, так просто ему от меня не избавиться!

Я замерла, запутавшись в собственной логике. Я что, не хочу его отпускать? Новая волна злости накрыла с головой — в этот раз уже на себя. Да что за дирхов день? Поскорее бы уже закончился!

— Всего хорошего, Амелия, не буду вам больше досаждать. Ещё раз простите.

И он ушёл. Развернулся и ушёл. Снова оставив меня стоять одну посреди улицы. Вот гад!

— С-с-с-ш-ш-ш, — раздалось из ящика.

Ладно, не гад! Он хуже гада! Хуже дирха. Хуже… Хуже… Ругательства закончились, а злость нет. Нет, Амелия, ты определенно дура! Самая большая дура во всей империи. И это, увы, не лечится…