Книга Победоносец, страница 54 – Anne Dar

Стоило мне начать определяться со своим уходом из Замка, как перед глазами вдруг материализовалось горькое воспоминание о моей первой и до сих пор единственной, сладостной попытке к бегству: Ванда Вяземская. Она вместе со своей сестрой, плавной лебёдкой плыла вслед за их отцом, вышагивающим на манер индюка в компании павлина-князя и его златогривого сына.

Мстиславу Земскому в этом году исполнился пятьдесят один год, но в отличие от быстро стареющего Вяземского, князь всегда отличался стойкой молодостью: высок, статен, в густых чёрных волосах ни пряди седины, хотя в ровно стриженной бороде уже и появилась первая проседь. Он так же строен, как молодой медведь, хотя шаг его уже и не столь скор. Такие злые и здоровые люди обычно живут долго. Смотришь на такого и случайно думаешь, что этот полувепрь-полубаран ещё полвека будет тиранить свои стада свиней-овец и даже на смертном одре кого-нибудь да загрызёт-забодает.

Пока“простолюдины” пялились на дребезжащего драгоценными украшениями князя, Вяземский вдруг указал рукой в нашем направлении и привлёк внимание вепря к нашей скромной компании. В этот момент я в первый, но не в последний раз был не рад обществу Твердимира и мысленно грубо выругался в его адрес: нужно же ему было сделаться фаворитом десницы князя! Теперь ярче пятна во всём Замке не сыщешь, как Твердимира: и самый высокий, и самый широкий, и нездешний, так ещё ко всему этому и в фаворитах у тиранов.

Князь и Вяземский подошли лишь затем, чтоб поздороваться с Твердимиром, но этой полуминуты хватило на многое. Пока Вяземский игнорировал всю нашу компанию, выделяя лишь Твердимира, при виде которого всякий раз расплывался в благоговейной улыбке, его дочери по-своему проявляли себя: Отрада сразу же схватила под руку Полелю и стала обмениваться с ней улыбкой, а Ванда усердно делала вид, будто не замечает меня. Я тем временем тоже старался не особенно глазеть, но всё равно трижды мой взгляд случайно падал именно на старшую Вяземскую. В это же время Онагост ломал свои глаза об игнорирующую его присутствие Полелю, а князь, одарив Твердимира холодным приветствием правящего вседержителя, направился дальше по тесной улице, на которой перед ним расступались все, даже старики и дети. Стоило князю пойти дальше, как за ним сразу же последовал и Вяземский, и, с очевидным облегчением, зашагала и Ванда. Онагост очнулся самым последним, но Полеля так ни разу на него и не взглянула, как и Ванда на меня… В эту минуту мне, возможно, впервые стало всерьёз жаль Онагоста Земского. Тем временем Отрада осталась весело болтать с Полелей, и я особенно отметил, как скромно моя сестра в льняном платье выглядит на фоне Вяземских дочерей, наряженных в самые дорогие платья из шёлка, украшенные бархатными лентами и ювелирными изделиями из дорогостоящих металлов.

Мы продолжили стоять, но настроение у всех, кроме весёлых ласточек Полели и Отрады, резко смутилось: так бывает, когда рядом проходит тяжёлая туча, закрывающая собой солнце. Быть может, мы постояли бы ещё с полчаса и в итоге ушли с ярмарки ни с чем, но вдруг к нам приблизилась старушка с внуком лет десяти, решившая выкупить у нас всю рыбу разом – у её внучки намечались смотрины, и она решила рассказать нам об этом важном для неё событии. Товаротдали, не торгуясь, по итогу получили сумму на пару платков для Полели и отправились отовариваться. В тесном проулке неожиданно для себя столкнулись с Утровоем, Громобоем и дедом Бессоном. Утровой травил весёлые шутки, от которых все мы, и даже дед Бессон, заходились смехом, и только Ратибору было не до радости. Стоило появиться Громобою, как Отрада сразу же обо всём позабыла: и о платках, и о книгах, и даже о Полеле. Уже больше года, как младшая Вяземская приходит в нашу избу к Полеле в сопровождении Громобоя, который через порог нашей избы всё так же не ступает из-за Ратибора. И хотя теперь всё стало ещё сложнее, одновременно с тем всё кажется прозрачнее некуда: стоило Отраде повзрослеть, как она стала неотрывно смотреть на одного лишь Громобоя, что, как я считаю, неудивительно – Ратибора было слишком много в её пространстве в период её взросления, в результате чего она привыкла к нему, как к брату, а Громобой тем временем был для неё недосягаемым, серьёзным, сильным, старшим, мудрым и, что немаловажно, самым мужественным из всех её воздыхателей. То, что в итоге она отдала своё предпочтение именно Державину, ни меня, ни кого другого совсем не удивило – если бы, войдя в зрелость, она предпочла Ратибора или любого другого молодого парня мужественному Громобою, тогда я всерьёз усомнился бы в своей способности понимать женскую природу.