Книга Голод, страница 87 – Лора Таласса

После всего увиденного я верю Жнецу. Однако, если бы меня спросили, кто из четырех братьев ужаснее всех, я бы не поставила Голода на первое место в этом списке.

– Как ты можешь быть хуже Чумы и Войны? – спрашиваю я.

Он заканчивает обрабатывать мои раны и откладывает мокрую тряпку в сторону. Сидя на корточках, кладет руки на колени.

– Еще до того, как вы построили роскошные здания и создали технологии, способные соперничать с Богом, я уже существовал.

Я слышала множество историй о том, что было передпоявлением всадников. Но почти ничего о том, каким был мир еще раньше. О том глубоком прошлом, о котором говорит Жнец.

– Люди молились мне, приносили мне жертвы, убивали и умирали за меня. – Глаза Голода светятся слишком ярко, так ярко, что он выглядит безумным. – Они отдавали свои жизни ради того, чтобы я пощадил остальной их род.

При этихсловах я вспоминаю человека, которого видела сегодня, – того, которому Голод предлагал умереть за всех нас. У него не хватило духу, но по словам Голода выходит, что другие делали это не раз.

– А ты? – спрашиваю я. – Ты их щадил?

Он пожимает плечом.

– Иногда.

Иногда– это все же лучше, чем никогда, так свойственное ему сегодняшнему. Но теперь я понимаю. Этот всадник всегда был неумолим и начисто лишен совести. А может быть, думать о нем так – значит подгонять его под какие-то человеческие рамки. Он ведь говорит, что голод просто случается в природе. Добро и зло здесь ни при чем.

– Я старше многих гор, мимо которых мы проезжали, – говорит он. – Я видел мир еще до того, как люди оставили на нем свой отпечаток.

И он увидит мир после того, как люди его покинут.

– А что насчет Смерти? – спрашиваю я, уводя разговор чуть в сторону.

– А что?

– Ты говорил, что ты хуже Чумы и Войны, – поясняю я, – а что насчет Смерти?

Голод некоторое время смотрит мне в глаза, а затем слегка кивает, словно уступая мне в споре.

– Хуже него нет ничего на свете.

Мы отправляемся в путь на следующий день, после того как люди Голода выезжают вперед.

Я пользуюсь этой передышкой, чтобы подыскать себе более практичную одежду: джинсы, пришедшиеся как раз впору (буду их теперь хранить до конца жизни!) и черную рубашку. Времени остается достаточно даже на то, чтобы сварить кофе. Я грею воду на плите, напевая себе под нос.

– У тебя неуместно счастливый вид.

Я вскрикиваю, оборачиваюсь и хватаюсь за грудь – как раз в тот момент, когда Голод входит в комнату с весами в руке.

– Господи, предупреждать же надо, – говорю я. Забывшись на долю секунды, опираюсь спиной на плиту и тут же отскакиваю, ощутив прикосновение раскаленного металла.

– Ты так всем своим клиентам говоришь? – спрашивает Голод, ставя весы на стол.

Я щурюсь на него.

– Это что, очередная сексуальная шутка?

Уголок его рта изгибается кверху.

Смотрю на него с любопытством.

– А я-то думала…

Я думала, Голод не занимается сексом. Конечно, не обязательно трахать человека, чтобы шутить с ним на эту тему.

Не договорив, я перевожу взгляд на лицо Жнеца. Сейчас оно особенно смущает. Главным образом потому, что выглядит… вовсе не ужасным. Я правда не знаю, что об этом думать, как и о его заботливом обращении со мной прошлой ночью.

Мой взгляд падает на весы на столе. В отличие от доспехов и косы, обе металлические чаши выглядят старыми и обшарпанными.