Книга Смерть, страница 81 – Лора Таласса

– Нет, – Смерть делает еще шаг ко мне, – это не так.

У меня жалко кривится лицо. Я слышу правду в его словах, хоть и не хочу в нее верить.

– Пожалуйста. – По моим щекам текут слезы. – Он же еще совсем маленький.

Не забирай его.

Танатос молчит, на его лице страдание. Это из-за меня, догадываюсь я. Ему меня жалко.Жалеет лион и мальчика – в этом я далеко не уверена.

Меня бьет дрожь.

– Его душа призвана, – мягко уговаривает Танатос. – Его время пришло. Я это знаю, и он сам знает.

Нет. Нет, нет, нет,нет.

Однако в словах Смерти есть правда, и деваться от этого некуда. Если Танатос способен чувствовать Бена, значит, мой мальчик все-таки смертен. Если бы я уже не сидела, от этой мысли точно упала бы на колени.

– Пощади его, – молю, – я знаю, ты можешь.

Если Танатос может отнимать жизни по своей воле, то, я уверена, может и пропустить одну.

Но Смерть лишь качает головой.

– Я все для тебя сделаю, все что угодно, – умоляю я. Мой голос звучит до отвращения уныло и безнадежно, так ведь я и в самом деле потеряла всякую надежду. Верить мне не во что, и этот всадник вряд ли что-то изменит.

Смерть долго смотрит на меня с любопытством. В его глазах мелькает что-то, и я вспоминаю нашу последнюю встречу – тогда он решил сделать из меня пленницу.

Сейчас взгляд у него другой, и у меня появляется проблеск надежды.

– Я согласна с тобой жить, согласна на все, – торопливо уверяю его, – только пощади Бена. Умоляю, исцели его, как ты исцелил меня.

Никогда еще Танатос не видел меня такой жалкой, униженной и беспомощной.

Его взгляд давит своей тяжестью.

– Тебя, Лазария, я исцелил только потому, что ты не можешь умереть, а для меня невыносимо видеть твои страдания.

– Но я и сейчас страдаю, – заливаясь слезами, хватаюсь я за этот аргумент.

Вид у Танатоса и правда измученный.

– Пожалуйста, – повторяю я. – Я знаю, что мы враги, но… пожалуйста, – хрипло заклинаю я. – Пощади.

Танатос молчит долго. Я почти физически чувствую на себе этот тяжелый древний взгляд и рассеянно задумываюсь о том, неужели ему до сих пор было неведомо сострадание, несмотря на все смерти, свидетелем которых он становился.

– Я дам тебе то, что давал многим матерям до тебя, – наконец нарушает он тишину. – Время. У тебя есть день.

День?

Я безвольно оседаю на больничном стуле, а потом и вовсе сползаю с него и опускаюсь на колени, не выпуская тельца Бена. Меня сотрясают рыдания, краем глаза я замечаю, что Смерть все еще зловеще возвышается над нами. Он не ушел, и мне непонятно, что его держит.

– Ненавижу тебя, – шепчу я. – Ненавижу, ненавижу, ненавижу.

Смерть опускается со мной рядом и вдруг делает нечто, к чему я абсолютно не готова: он заключает в объятия меня и Бена и прижимает нас к себе.

В первый момент его движение кажется неуверенным, но я так льну к нему, точно он – солнце, а я – цветок, пьющий его свет. И во мне словно ломается какая-то перегородка. Я плачу взахлеб, выплескивая все, что накопилось внутри. Слишком долго я была сильной, слишком долго справлялась со всем сама, и вот теперь я в совсем уж немыслимой ситуации.

– Я ведь думала, что он такой же, как я, – признаюсь я.

Танатос без улыбки заглядывает мне в глаза, его лицо совсем близко к моему, точно в преддверии поцелуя.

– Нет никого подобного тебе, Лазария, – негромко отвечает он.