Книга Лев Голицын, страница 14 – Андрей Белянин

— Ты сказал, что ты Лев? — обратился ко мне обезоруженный абрек.

— Это мое имя, — подтвердил я.

— Значит, Арслан! До этого дня не было у меня кунаков среди русских…

— Я не навязываюсь.

— А тебя никто и не спрашивает, князь! Держи, — он снял с головы папаху, но даже мне было известно, что сие — совершенно невозможное событие. — Отдал бы шашку — сломалась в схватке. Одарил бы кинжалом — потерял в бою. Отдал бы пояс в серебре — да и его нет. Прими папаху мою, как мою же голову! Папаху эту из шкуры черной овцы шила моя мать, теперь ты сын ее и мой брат. Кто бы когда бы тебе ни угрожал, просто позови, я услышу…

— Ермовский?

— Та тут же, Сергеич, — как всегда у казаков, словно бы понимая любую просьбу с полунамека, улыбнулся молодой подъесаул. — Все на раз принято, кунака не уважить большой грех. Доставим на линию, возвернем в горы, так что никто и зуб ему не покажет!

Я надел на голову подаренную папаху и… фактически не снимал ее до самой смерти. Кто-то из столичных острословов так и обзывал меня впоследствии в газетах — «князь в папахе». Было ли мне это обидно? Ни разу! Да и каждый из тех, кто с казаками и горцами прошел, пусть самый короткий и честный, путь в горниле кавказских войн, прекрасно знал ценность такого подарка…

Абрек мог легко отдать своему гостю любое оружие, вручить поводья кабардинского коня, всякое серебро, золото, собственную саклю — это было для него совершенно нормальным, ибо жил он жизнью короткой, от набега до набега, и к земному богатству ничем не привязан. Но отдать свою папаху, оставшись с непокрытой головой, — сие являлось актом невероятной жертвенности! Взамен я не задумываясь оставил ему свою английскую лошадь.

После боя караван наш простоял еще часа два, а то и более. Нужно было восстановить строй, помочь раненым, уложить на телеги убитых. Хоронить на месте не представлялось возможным, требовалось поскорее добраться до Тифлиса. Из города уже спешила помощь: отряд грузинской милиции привез врача и организовал дополнительную охрану.

По скорому осмотру на груди и плечах у меня нашлись семь порезов и две рваные дырки от пуль. Ни одна, впрочем, не была серьезной, разве что угол рта моего с левой стороны кровоточил очень уж сильно. Старенький врач обработал ранки спиртом, но небольшой шрамик так и остался у меня до сих пор, скрываемый лишь временем усами и бородою.

…Уже по въезде в город настало нам время расстаться с храбрым другом Ермовским. Мы дважды обнялись на прощание, и он передал мне небольшой плоский сверток; не касаясь стремени, взлетел в седло и пустился догонять свой маленький отряд. Я же помахал ему вслед, развернул холщовую ткань и невольно ахнул…

Там был обломок черкесской шашки. Черная рукоять из буйволиного рога и на длину ладони сам клинок. Вот только он был не обломан, а словно бы откусан: на самом конце четко читались следы клыков крупного зверя.

— Кто на такое способен? Разве что медведь, тигр или лев, — рассеянно пробормотал я, автоматически касаясь языком затянувшейся ранки в углу рта, заворачивая странный подарок обратно и убирая его во внутренний карман пальто.

Я никогда не был глуп и понимал, что случайный товарищ мой поступил как единокровный брат, тихо и без лишних слов вернув мне ту самую улику, которая, возможно, могла бы в свой час свидетельствовать против меня.