Книга Княжна Екатерина Распутина, страница 36 – Ольга Токарева

— Я сделала то, что было в моих силах, — ответила я, сохраняя невозмутимость и скользнув равнодушным взглядом по девочкам, этим двум маленьким копиям матери.

Длинные светлые ресницы, словно тончайшие кисти, обрамляли их выразительные голубые глаза. Аккуратные носики, крохотные ротики — всё это придавало им вид изящных кукол. Василиса же вступала в пору зрелости. Грудь ее уже тронули округлые полушария, едва ли второго размера, талия тонка, как лоза. До материнских форм ей еще далеко, но первые признаки широких, соблазнительных бедер уже проступали сквозь ткань платья. Алена же, в отличие от сестры, оставалась плоской, как доска. Да и что тут удивляться? Ей всего тринадцать, и в глазах ее порой мелькала зависть, когда она смотрела на расцветающую сестру.

— Я смотрю, ты с гонором да остра на язык, — протянула Софья, в голосе её зазвучали стальные нотки. — Ничего, и не таких строптивиц усмиряла, шелковыми становились. Раз перину поднять тебе не под силу, значит, двор мести будешь да моим девочкам прислуживать. А вздумаешь еще что-нибудь выкинуть — останешься без еды. Голод хорошо отрезвляет ум.

Я лишь пожала плечами, не удостоив вопросом, откуда она знает, что голод влияет на ясность ума. Лишний скандал мне сейчас был совсем некстати. Голод тоже не прельщал. До сих пор иногда хотелось про запас припрятать кусок недоеденного хлеба. Но просить Хромуса таскать мне снедь исподтишка означало заложить зерно воровства в его крохотное сознание. И без того стоило огромных усилий внушить ему, что красть сафиры — дурной тон.

Дворник Серафим, словно добрый волшебник, смастерил мне из тонких прутьев метлу, точно по моему росту. Научил премудростям подметания, и я с энтузиазмом принялась за дело. Сперва труд показался забавой, но вскоре ладони пронзила острая боль, сменившаяся нестерпимым зудом. Взглянув на руки, я с изумлением увидела вздувшиеся, лопнувшие волдыри, саднившие немилосердно.

Вскинув голову, я окинула взглядом пустой двор, но спросить, что за чертовщина со мной приключилась, было не у кого. Прислонив метлу к шершавому стволу яблони, побрела к дому, но на крыльце, словно коршун, поджидала Софья. Наверняка следила, не спуская глаз.

— Почему работу бросила? — процедила она ледяным тоном.

Я молча протянула ей ладони, беспомощно разводя руками:

— У меня с руками что-то неладное. Может, к целителю обратиться?

— Нечего Анатолия Радионовича по пустякам беспокоить. От мозолей на руках еще никто не умирал. Вечером Глафира лопуха привяжет, к утру всё заживет.

Связываться с разъяренной фурией не было ни малейшего желания. Я обреченно вернулась к своему орудию пыток, вцепилась в шершавое древко и, закусив губу, сдерживая рвущийся наружу стон, вновь принялась за проклятую работу. Руки налились свинцом, каждый взмах отдавался мучительной болью, а в голову настойчиво заползали крамольные мысли о дерзком побеге из этого ада.

— Довольно! — рявкнула Софья, и я судорожно вздохнула, чувствуя, как долгожданное облегчение волной окатывает всё тело. — Ступай в дом. Примешься за влажную уборку.

Капиталина, еще одна служанка в доме Соловьевых, высокая, статная женщина лет сорока, с роскошной гривой темно-русых, непокорно вьющихся волос, чуть вздернутым носом и губами цветом спелой вишни, подавая мне ведро с водой и тряпкой, смотрела на меня черными, как смоль, глазами, в которых плескалась толика жалости.