Книга Тени столь жестокие, страница 157 – Лив Зандер

Аноалея,

Пишу тебе из нашего лагеря прямо у стен Аммаретта, где каждый ткач смерти, следопыт и судьа боеспособного возраста ждут моего приказа, чтобы ворваться в крепость, но мы не можем сделать этого без тебя. Нам нужно отвлечение изнутри. Укради мой дар. Обуздай мои тени. Обрушь мою тьму на них и покажи, как ты сияешь, когда пробиваешься из темницы к крепости. Мы встретим тебя у главных ворот.

Мы любим тебя. Вернись к нам.

P.S.: Помнишь, что я сказал тебе в ту ночь кьяра, когда мы разговаривали у ручья?

Холод прокрался в пальцы, сковывая суставы, пока пергамент громко шуршал в моей хватке. Они хотят, чтобы я… украла дар Малира? Чтобы я управляла его тенями? Сражалась, пробиваясь к крепости?

Я никогда не делала ничего подобного!

Игнорируя бунтующие нервы, я глубоко вдохнула. Что же он говорил мне тогда, у ручья? Мы обсуждали так много всего. Шрамы Себиана. Ночь, когда погибла его семья. Доверие. Соляной амулет, который он…

«Ты вовсе не та беспомощная девица, за которую себя выдаёшь», — голос Малира отозвался, словно прошептанный рядом, его вера в меня ласкала душу. Как всегда.

Я сжала пергамент, успокаиваясь в срочности его слов. Сколько прошло с тех пор, как меня схватили, я не знала, но уверена была в одном — времени недостаточно, чтобы собрать успешный штурм. Они, вероятно, не смогли бы прорвать оборону Аммаретта без огромных потерь — и уж точно не добиться желаемого исхода.

Теперь всё зависело от меня.

Сомнение холодком вонзилось в нервы. Я не воин: никогда не держала меча, никогда не убивала. Никогда по-настоящему не проживала ужасы войны.

Но я прошла через боль, шрамы и несправедливость. Выжила при нападении на Тайдстоун, когда другие вокруг погибали. Боролась за себя, даже не зная, кто я. Нашла дар, спасла принца, заслужила восхищение многих… и сердца двух мужчин.

Я снова опустила взгляд на записку.

Мы любим тебя.

Вернись к нам.

Сосредоточившись на своей пустоте, я подняла поглощающую руку к аноа. Чем сильнее я соединялась с тенями внутри ворона, тем больше взъерошивалось его оперение. Две перышки растворились в чёрные струи, и сердце моё бухнуло о рёбра. Да! Вот оно! Они просочились сквозь металлическую завесу, потянулись ко мне, глубже, глубже…

Резкая, беспощадная боль вспыхнула в груди, словно когти раздирали внутренние органы, царапали, рвали. Я отшатнулась, одёрнув руку, будто обожглась, и вся концентрация рухнула. Такая боль…

Ворон вдруг склонил голову, глядя в проход, откуда пришёл. И я тоже услышала.

Шаги.

Поспешным жестом я отослала его прочь.

— Лети. Спрячься.

Понял ли он ситуацию или только уловил мою настойчивость в голосе — не знаю, но он отскочил. Отступил в тёмный угол, где чёрное оперение слилось с тенями.

Я торопливо разорвала письмо Малира. Руки дрожали, пока я запихивала куски себе в рот, отчаянно пережёвывая сухую, вязкую массу. Каждый клочок царапал горло, заставлял задыхаться, кашлять, но я проглотила всё.

Оранжевый свет огня снова вытянулся и замерцал по стене, разгоняя сердце в безумный ритм. Пока в маленький грот, где была моя темница, не вошёл один из двух людей, которых я сильнее всего желала видеть мёртвыми.

И тогда сердце остановилось.

Лорд Брисден стоял перед моей клеткой, подбородок его был задран неприлично высоко, хотя глаза напрягались, когда он смотрел вниз на меня, сидящую на полу. Но он пришёл не один. Надзиратель встал рядом с ним, опустил на землю миску и вытащил нож из ножен на поясе.