Книга Сильверсмит, страница 77 – Л. Дж. Кларен

— Они спят. Мы одни.

Я нахмурилась, ведь после прошлого кошмара разбудила весь лагерь.

— Я кричала?

— Ты плакала. Тихо, но…

— И ты услышал меня оттуда? — я кивнула в сторону его спальника, что лежал на другой стороне лагеря, шагах в пятнадцати. Нетронутый.

— Нет. Я сидел рядом с тобой. После всего, что мы сегодня видели — что ты видела… Я просто хотел… — он сглотнул. Вздох. Нервничающий Гэвин Смит — зрелище до боли трогательное. — Хотел быть рядом.

Сердце дрогнуло и тихо воспарило в груди. Я закрыла глаза — могла вынести либо тяжесть его слов, либо мягкость его взгляда, но не оба чувства сразу. Иначе я бы просто обняла его.

— Хочешь поговорить об этом?

— Не особо, — но все равно заговорила, будто он выманил правду из глубины моей груди. — Филипп и Оливер… Я нашла их мертвыми, и… мое сердце будто проросло грибком, — глаза защипало, и по щекам скатились слезы. — Но оно заразит и тебя.

— Со мной уже все кончено, — его пальцы вновь коснулись моей щеки. — Обещаю. Пусть лучше со мной, чем с тобой, Элла.

Я закрыла глаза и прижалась к его теплу.

— Отдай мне свою боль, — тихо попросил он.

Желание принять его утешение было таким сильным, что я почти задыхалась от одной мысли, что он может отнять у меня это тепло.

— Все, — добавил он, — чтобы ты больше не несла это на своих плечах.

Из груди вырвался судорожный всхлип, и все остальное полилось следом.

— Им перерезали горло, а на груди вырезали кресты, и все это без причины, как будто… просто ради чего-то, ради самого факта. И я была рада, что они не мучились, но все было таким бессмысленным, — меня трясло, слова путались. — Его милое лицо… оно всегда было полным тепла, надежды и радости, а когда я нашла его — холодное, безжизненное, но… странно спокойное.

Гэвин смахнул слезу с моего лица, не перебивая.

— Я пыталась понять. Все это время пытаюсь найти объяснение. Может, Филипп задолжал не тем людям или кого-то разозлил в пьяном угаре, но Олли?.. — я всхлипнула. — За что Олли?

— Мне жаль, — прошептал он, в его глазах стояла боль. — Мне так жаль.

— И вот уже год это мой самый страшный кошмар, — продолжила я, несмотря на дрожь, даже не подозревала, как сильно мне нужно было все это сказать. — А потом стали сниться другие сны, где мое тело будто застряло, или я истекаю кровью, плачу, и душа разлетелась на куски, и я не могу собрать ее обратно. Что бы я ни делала, я пустая. Я слышу голоса, будто воспоминания, но не мои, и они ужасные, путают меня и причиняют боль, — я втянула дрожащий вдох. — Будто из меня вырвали любовь и радость. Что-то забрали, но я не знаю что. А раз я не знаю, что забрали — я не знаю, где искать. И остается только пустота. Как будто я уже не цельная.

— Ты цельная, — он взял мою руку и поцеловал костяшки пальцев. — Этот мир жесток и зол, Элла. Люди будут отнимать у тебя части, уже отняли. Но ты все равно цельная.

Пустота в груди, разъеденная горем от одной мысли об их смерти, заполнилась теплом. Его теплом.

— Может быть, — прошептала я, дыша уже ровнее, следуя его ритму, — не все в этом мире жестоко и зло, — ладонью коснулась его щеки, поросшей короткой бородой. Он застыл от моего прикосновения. — Тебе снятся кошмары?

— А кому не снятся?

Наверное, я хотела услышать о его кошмарах. Хотела знать, что и его они мучают, чтобы не быть в этом одной. Солидарность в ужасах. Я вздрогнула, ведь то, что преследовало его, должно было быть куда страшнее, чем я могла представить.