Книга Сильверсмит, страница 192 – Л. Дж. Кларен

— Я не понимаю, — прошептала я сквозь слезы. — Ты врешь мне.

— Это правда. У меня нет жены, нет любви, кроме тебя, — он провел рукой по моим волосам, сжав затылок. — Я должен был сказать, я собирался… но хотел, чтобы ты пожила здесь, в этой жизни, — он ласкал мою щеку пальцами, а взглядом скользил по лицу, будто я могла исчезнуть в любую секунду. — И мне пиздец как жаль, что я позволил тебе хоть на одну, хоть на одну чертову секунду поверить, будто ты — не единственная, кого я когда-либо любил.

Но это было невозможно. И я бы сгорела к черту, если бы позволила, чтобы последним мгновением моей жизни стало это — наблюдать, как мужчина, которого я люблю, сходит с ума от тоски по женщине, которую потерял, и в своем безумии видит ее во мне.

Реальность издевалась над моим сердцем. Дразнила любовью, что была так близко, но не моей. И теперь зияющая дыра в груди все глубже и глубже ввинчивалась в меня, решив стать последним, что я когда-либо почувствую.

— Ты ошибаешься, — прошептала я.

— Я не ошибаюсь. Мне нужно, чтобы ты вспомнила, — он целовал мой лоб, потом щеки. — Пожалуйста, боги, пожалуйста… вспомни, на что ты способна, иначе он…

— Рад, что ты решил к нам присоединиться, сын мой.

Гэвин застыл. Его красивое, грубое лицо исказил ужас. Он прижал меня к себе, оберегая, как щит.

— Сын?.. — выдохнула я.

Он посмотрел на меня взглядом полным скорби, когда ужас медленно проникал в мои кости.

— Положи нашу маленькую зверушку, Смит.

— Нет, — стальная хватка Гэвина вокруг меня стала еще крепче.

— Положи ее, — процедил Молохай, — или она заплатит за это.

Гэвин посмотрел на меня. Брови его сдвинулись в муке, глаза блестели от слез. Его губы едва шевельнулись.

— Он не должен знать, что ты для меня значишь. Кто ты. Он не должен знать.

Он опустил меня на землю.

— Гэвин?.. — я задыхалась, воздух рывками выходил из горла. Не разумом, а инстинктивно цеплялась за него, как ребенок за мать, которую уводят прочь. — Гэвин!

— Ненавидь меня, — прошептал он, мягко касаясь губами моего лба, — и используй это.

Я плакала, но не потому что боялась Молохая. Боялась конечно, но уже приняла свою судьбу, понимая, что, выбрав этот путь, я все равно умру.

Я плакала, потому что он опустил меня, словно подчинился Молохаю.

Словно принадлежал ему.

И если это было правдой… то узнать это оказалось хуже, чем умереть.

— Почему? — я рыдала, разбитая, потерянная в потоке ужасающих возможностей. Я плакала, потому что Гэвин оставил меня лежать на земле. Мой убийца волков. Мой защитник. Мой наставник. Мужчина, которого я любила. Он оставил меня, согнувшуюся в лужице грязи и крови, едва прикрытую рубашкой, что дал мне. И хотя я хотела доверять ему так же сильно, как дышать, он ушел, и это казалось неправильным. Таким неправильным… — Почему ты идешь к нему?

Ответа не последовало. Только тишина. Обман — это особый, зловещий вид страданий, и в глубине души я знала, что меня обманули не один раз.

Я попыталась замкнуться в себе. Бессильно пыталась убедить свое тело быть спокойным, пока рыдала прерывистыми всхлипами, цепляясь за тот образ Гэвина, который я знала. Не за этого мужчину, что оставил меня тонуть в хаосе и лжи.

— Она выглядит точно как моя Кристабель. Похоже, у нас схожие вкусы, — Молохай насиловал меня своим ленивым взглядом. Я вздрогнула, когда его губы скривились в том самом оскале, что я уже видела. Видела раньше на лице Гэвина. Желчь подкатила к горлу от ужасающей схожести. Как я раньше не замечала… этот оскал. Улыбка. Глаза.