Книга Сердце вне игры, страница 182 – Нира Страусс

Мой недоуменный взгляд падает на здание из красного кирпича прямо перед нами.

– «1876. Дом Адамса», – читаю я. – Вау, это же… как такое возможно?

Эшер закатывает глаза и разворачивает меня за плечи в противоположную сторону.

– Смитсоновский музей ам… – У меня перехватывает дыхание. Закрываю руками рот и подскакиваю к трем моим спутникам. – Это что?

– Ты отметила на карте всего одно место, к тому же я очень сомневаюсь, что ты все еще хочешь туда попасть, – насмешливо говорит Эшер. – Так что мы взяли на себя смелость заменить его на кое-что получше.

Все трое радостно улыбаются. Последние дни выдались настолько чудесными и расслабленными, что мое тело реагирует раньше, чем мозг. Внутри меня вспыхивает трепещущее пламя, страшное волнение и трудно контролируемое желание броситься к этим дверям. Сколько себя помню, столько и мечтала попасть в этот музей. В нем собраны произведения всех художественных школ и направлений страны. Творения импрессионистов. Шедевры Золотого века. Там хранится самая большая коллекция работ эпохи «Нового курса». «Нового курса»! Того чрезвычайного периода, когда президент Рузвельт ввел государственное финансирование, чтобы попытаться решить проблему бедности, порожденную кризисом 1929 года, и при этом не забыл о художниках. А они, получив возможность продолжить свою работу и вложив душу и страсть, создали настоящие чудеса.

Это СААМ^[38].

Чертов СААМ.

Мое волнение взлетает на такую высоту и обрушивается с такой силой, что мне следовало предвидеть: реальность нагрянет следом и с удвоенным рвением.

Я разрушила последнюю доску моста.

Для меня нет никакого смысла входить туда.

Но как же мне об этом сказать? Как выйти из?..

Пальцы Эшера легонько сжимают мои, и в голове раздается негромкий «чпок!», вырывающий меня из этой замкнутой петли.

– Просто посмотреть – не так страшно, а? – тихонько говорит он.

Концентрируюсь на нем, на этих невероятных ярко-синих глазах.

Вздыхаю.

Волна отвращения и вины неохотно отступает, потому что это правда: просто посмотреть – не так уж и страшно. Чувствую себя так, будто сначала меня привязали к дыбе, а потом принялись щекотать пятки перышком, но…

Соглашаюсь.

Все еще за руку с Эшером, крепко сжимающим мои пальцы, мы входим в Смитсоновский музей американского искусства.

Это – будто прикосновение к химере, к несбыточной мечте.

Интерьеры музея не поражают ни декором, ни архитектурными изысками. Обширные пространства создают ощущение некоторой пустоты: гладкие стены спокойных тонов и мраморные полы. Но самое главное здесь – это то, что висит на стенах или стоит на освещенных пьедесталах. Именно от этого у меня свербит в пальцах, а в голове одна за другой лампочками вспыхивают идеи.

Бабушки обращаются ко мне как к эксперту, засыпая вопросами, и какое-то время я теряюсь, пока не вспоминаю, что и в самом деле им являюсь. Ведь из нашей четверки только я разбираюсь в искусстве. Только я изучала его всю свою жизнь, как одержимая. Так что начинаю давать пояснения, сквозь зубы, словно стремлюсь спасти хотя бы частичку себя, чтобы иметь шанс выйти из этого музея живой. И все же, продвигаясь от полотна к полотну, я постепенно понимаю, что это уже невозможно. Моя связь с картинами и красками – не какой-нибудь мелкий зверек, которого можно приручить. Это часть меня самой, как, например, рефлекторное выделение слюны при виде шоколада.