Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
А потом — потом был тот вечер. Апрельский, тёплый, пахнущий сиренью и дождём. Мы с Эрикой были у него дома — в пентхаусе на набережной, куда она затащила меня «просто поужинать, папа заказал суши, а я не могу есть одна, это депрессивно». Эрика ушла первой — хлопнула дверью, крикнув «не жди меня, я у Кати», и оставила меня в прихожей, одну, в чужой квартире, пахнущей кожей, деревом и тем самым тёмным, древесным ароматом, который я узнавала теперь даже во сне. Я стояла, натягивая куртку, и думала только об одном: «Уйти. Уйти прямо сейчас. Не оборачиваться. Не…» — Ярослава. Его голос — из гостиной. Тихий. Низкий. Хриплый, как будто он не спал несколько ночей и голос у него сел от усталости и от чего-то ещё — от чего-то, что я не хотела называть. Я замерла. Рука на молнии куртки. Сердце в горле. — Подожди, — сказал он. — Одну минуту. Пожалуйста. Я не должна была ждать. Я должна была уйти. Я знала это — знала каждой клеткой, каждым инстинктом, каждым голосом в голове, который кричал: «Беги, Яся, беги, пока не поздно». Но ноги не слушались. Ноги, предательницы, развернули меня и понесли обратно — в гостиную, в полумрак, в запах виски и пионов, которые стояли на столе в хрустальной вазе, мои пионы, те самые, и я поняла, что он не выбрасывал их, а переставлял из комнаты в комнату, как реликвию, как святыню, как… Он стоял у окна. Спина ко мне. Широкие плечи, обтянутые тёмной рубашкой. Стакан в руке — пустой, я видела, потому что он сжимал его так, будто хотел раздавить. За окном — Москва, огни, река, тёмная вода, в которой дрожали отражения фонарей, как золотые монеты на дне колодца. — Я подвезу, — сказал он, не оборачиваясь. — До общежития. На улице поздно, и я не хочу, чтобы ты ехала одна. — Я вызову такси, — прошептала я. — Нет, — сказал он, и в этом «нет» была такая твёрдость, такая непререкаемость, что я замолчала. — Я подвезу. Это не обсуждается. Мы спустились в гараж. Сели в его машину — чёрный «Мерседес», пахнущий кожей и тем самым ароматом, от которого у меня кружилась голова. Он сел за руль сам — без водителя, без охраны, — и мы поехали по ночной Москве, по пустым улицам, по набережной, мимо Кремля, мимо огней, мимо всего того, что было таким красивым и таким чужим, и в машине было тихо, так тихо, что я слышала его дыхание и стук собственного сердца, и этот стук был оглушительным, бешеным, живым. Он остановился у общежития. Не выключил двигатель. Не повернулся ко мне. Сидел, сжимая руль, и смотрел в лобовое стекло, на серую стену здания, на окна, в которых горел свет, на мою жизнь, которая была так далеко от его, как Земля от Марса. А потом — потом он заговорил. И мир рухнул. — Ты мне нравишься, — сказал он. Три слова. Простые, как выстрел. Короткие, как удар ножом. Точные, как диагноз. Я сидела на заднем сиденье — потому что села назад, инстинктивно, как в такси, как в джипе, как в ту ночь, — и сжимала ремень безопасности так, что побелели костяшки, так, что ногти впились в ладони, так, что я чувствовала боль и была ей рада, потому что боль была настоящей, а всё остальное — его голос, его слова, его запах, его близость — казалось сном, галлюцинацией, бредом, от которого нужно проснуться, прямо сейчас, немедленно, пока не поздно. — Станислав Викторович, — сказала я, и голос мой дрожал, срывался, ломался, как лёд на реке весной, — вы… вы отец Эрики. |