Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
Потом цветы стали появляться регулярно. Розы — тёмно-бордовые, почти чёрные, с бархатными лепестками, от которых пахло ночью и дождём. Тюльпаны — жёлтые, дерзкие, кричащие, как маленькие солнца. Орхидеи — белые, хрупкие, инопланетные, в горшках из матовой керамики. И каждый раз — карточка без подписи, и каждый раз — фраза, от которой у меня сжималось сердце: «Ты сегодня грустная. Это пройдёт». «Ты сдала экзамен. Я горжусь». «На улице дождь. Не забудь зонт». Как он узнавал? Как он знал все, что со мной происходило? Я не понимала. Не хотела понимать. Но факт оставался фактом: он следил за мной — не грубо, не навязчиво, не пугающе, а как-то… нежно. Как человек, который построил вокруг тебя невидимую сеть заботы и теперь тихо, незаметно, поправлял каждую ниточку, чтобы тебе было тепло. Он начал появляться там, где была я. «Случайно». Конечно, случайно. Так же случайно, как снег в январе и дождь в ноябре. В университете — на кафедре экономики, где он, оказывается, спонсировал какую-то программу для одарённых студентов и «заехал проверить, как идут дела». Я вышла из аудитории после семинара — и он стоял в коридоре, прислонившись к стене, в тёмном пальто, с чашкой кофе в руке, и разговаривал с деканом, и когда увидел меня, его лицо не изменилось — ни одна мышца не дрогнула, — но глаза… глаза вспыхнули, как два тёмных фонаря, которые кто-то включил изнутри. — Ярослава, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, деловым, — какая неожиданность. Ты именно здесь учишься? «Какая неожиданность!» Он спонсировал эту кафедру. Он знал, что я здесь учусь. Он, вероятно, знал моё расписание лучше, чем я сама. — Да, — сказала я, чувствуя, как горят щёки. — Станислав Викторович. — Удачи на сессии, — кивнул он, и в этом кивке было столько сдержанной, зажатой, задушенной нежности, что у меня подкосились ноги. В кофейне — маленькой, уютной, с кирпичными стенами и запахом корицы, куда я забегала после лекций, чтобы выпить латте и дочитать конспект. Я сидела у окна, уткнувшись в тетрадь, и вдруг почувствовала — кожей, затылком, каждым волоском на теле, — что на меня смотрят. Подняла голову. Он сидел за столиком в углу — один, без охраны, без телефона, с газетой, которую, я была уверена, он не читал. Наши взгляды встретились. Он не отвёл глаз. Не улыбнулся. Не кивнул. Просто смотрел — долго, тяжело, пристально, — и в его взгляде было столько голода, столько тоски, столько боли, что я уронила ручку и не смогла её поднять, потому что руки дрожали. В парке — в Горках, на скамейке у пруда, где я читала в перерывах между парами, закутавшись в куртку, которую Эрика мне подарила (настоящую, пуховую, с капюшоном, в которой я наконец-то не мёрзла). Он проходил мимо — в спортивном костюме, в кроссовках, с бутылкой воды в руке, как обычный человек, как бегун, как кто-то, кто просто вышел на пробежку и случайно оказался именно здесь, именно сейчас, именно рядом с моей скамейкой. — О, — сказал он, останавливаясь и вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Ярослава. Какой же, все-таки, тесный этот мир! «Тесный!» Москва — город на четырнадцать миллионов человек. И он находил меня в ней, как иголку в стоге сена. Каждый раз. Каждый день. С пугающей, неотвратимой, хищной точностью. Каждый раз — «какая неожиданность». Каждый раз — взгляд, от которого у меня подкашивались ноги, как от электрического разряда. Каждый раз — голос, обволакивающий, тёплый, бархатный, как плед, в который тебя заворачивают, когда ты мёрзнешь, и ты знаешь, что тебе тепло, и ты знаешь, что тебе хорошо, и ты знаешь, что это неправильно, но не можешь вырваться, потому что плед слишком мягкий, а руки, которые тебя держат, — слишком сильные. |