Онлайн книга «Элегии родины»
|
В конце концов, это есть даже в языке, на котором мы здесь говорим, с его простой невычурной красотой, диапазоном коротких четких слов, с его вещей силой, языке проповеди и мироустройства, в тоне и вокабуляре, не просто заимствованных из Библии короля Якова, но прошитых насквозь издавна и до сей поры активной жизненной силой англо-саксонского христианского Господа. И да, отцы-основатели требовали религиозной свободы, ценности весьма превозносимой и провозглашаемой – что должно бы нас успокоить, но мы, конечно, все изучаем (в школе, в курсах на получение гражданства), что эти протестантские отцы в белых париках в основном создавали в новой республике место для конкуренции фракций различных протестантских убеждений. Даже само Просвещение, признанный источник этого национального эксперимента, невозможно отделить от европейской христианской культуры – реакцией на которую оно и было. А получившийся из этого секулярный гуманизм? К чему-то развившийся, к чему-то другому мутировавший плод, сорванный в ухоженном многими поколениями саду христианского знания. Во сне я видел инкапсулирующую мизансцену, как наш брат не в силах понять эту христианскую страну, уж тем более в ней процветать, видел наше невольное участие в ее ритуалах, и рождающееся из этого наше неизбежное разочарование. И хотя отец в первой части моего сна предстал как человек, открытый христианскому эксперименту, поддерживающий смешанный брак и идею, чтобы тот был «проштемпелеван» ликами христианских святых, – меня злила его готовность играть по этим правилам. Я, как и мать, упорствовал. Потом: мы прошли по тропе на вершину холма, сжимая плохо сделанные кресты, наше разношерстное паломничество закончилось на вершине, где остались следы ислама отца моего отца, на месте которого теперь появилось христианское чудо, нам непонятное. Для нас пустая могила не есть доказательство новой жизни, а лишь причина посетовать, что мы потеряли еще одного из нас. Мертвец, подобно моему дяде Шафату, забыл свою родину. Получается, что этот сон подытожил дилемму не только моего детства, но и моей жизни, пока я сидел и заполнял блокнот в той кофейне в Скрэнтоне, – уже давно не только не верующий, но даже не соблюдающий мусульманин, – и все же сформированный исламом, который определил мое место в социуме после одиннадцатого сентября. Однако, сформулировать это таким образом – значит указать лишь на часть правды. Я же во сне видел ее в более целостном виде, а именно: как бы ни волновался я о своем месте в Америке как мусульманин – и у меня были серьезные причины для такого волнения, как и у всех американских мусульман: тот страшный день в сентябре предрешил наше будущее в этой стране как минимум на поколение, – как бы ни считал я себя жертвой произошедшей в стране перемены отношения к нам, но я тоже принял участие в собственном остракизме: дожив до половины своей американской жизни, я сознательно продолжал быть и считать себя иным. В то утро я проснулся с отчетливым и стойким ощущением провала, пусть и косвенно сопровождавшим меня всю жизнь, и когда я открыл связь между историей дяди Шафата и финальным упоминанием во сне Кашмира (разделенная страна, воюющая сама с собой), – это ощущение провала обрело мрачный смысл. Не было ли оно следствием моего собственного нежелания найти свое место, расплатой за мою духовную непокорность в виде отвержения, в виде ощущения гонимой бездомности, ощущения краха моей попытки жить по-американски? Не думаю, что лишь жалость к себе вызвала у меня слезы, пока я сидел в туалете кофейни. Я наконец постиг всю глубину американской дилеммы – не только моей личной, но и всех, мне подобных. |