Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
У программной музыки – феномене китайской культуры – круг образов, чаще всего зрительных (картины или сюжеты). В сборниках рядом с нотами – пейзажи, портретные зарисовки. Я очутился в положении эстонского друга, у которого замысел «Чайки» основывался на отсутствии в России чаек. Так, значит, надо показать европейскую – вдруг столкнусь с неожиданным её восприятием. Включил запись – сразу шелестение: Шопен, Шопен, Шопен… Другую – Шуман, Шуман… Имя Чайковского – хором. На лавры Кассандры не претендую, но: мы осваиваем плоды одной цивилизации, а кто-то – нескольких. Чем не повод для далекоидущих выводов? Хорошо бы поставить в Москве что-нибудь с китайской музыкой. «Месяц в деревне»! Ревнители «чистоты стиля» возмутятся, а я им скажу… Впрочем, не поймут ведь, где «Цветок сливы», а где «Засада с десяти сторон». Если бы не церковь на Гаолян Лу, в которой давно нет службы, и памятник Пушкину на тихой площади, не поверить – здесь был центр русского Шанхая. Все разлетелись после войны. Одни на Родину (залетели в лагеря), другие – в разные края. Бюст Пушкина два раза разрушали – японцы во время Второй мировой войны и хунвейбины в шестидесятые. Пу Си Цзинь (так звучит имя поэта) раньше глядел на север, ныне солнце русской поэзии обращено к югу. Почётного гостя сажают лицом к солнцу. Александр Сергеевич хотел, готовился увидеть Китай – об этом знали Шаляпин, Вертинский и другие, кто не готовился, а очутился. Им нужно было, чтобы он был с ними, пусть через столетие после гибели. Что за напасть! В 1837-м погиб Пушкин, через сто лет – вновь 37-й… Китайцы терпимы к чужим обычаям и вере. Иначе не бывать бы здесь русской колонии – храмов, школ, газет. Эмигранты не селятся там, где им плохо. Китай (больше никто) без документов, виз и прочих формальностей принимал беженцев, спасавшихся от нацизма. Тысячи получивших приют назвали это «китайским чудом». Хо Фенгшан, консул в Вене, невзирая на риск, спасал гонимых. Бюст китайского Шиндлера – в музее Шанхая. В православном Никольском соборе разместилась прачечная, а в синагоге – психиатрическая больница. Когда? В дни «культурной революции». Китай окончательно убедил в том, что в мире существуют места, имеющие судьбоносное значение для людей. Они задают первые вопросы. Когда впервые с вершины холма я увидел Иерусалим, в голове стучало: это было, было, было… Вон ворота, ждущие миссию… Гефсиманский сад… Религии, мифология, поэзия – всё заняло свои места. Будто кто-то, как китайский целитель, встряхнул тебя, и вот… выпрямился, стало легче дышать. Разноликие шанхайские районы, каждый со своей архитектурой, стилем и ритмом жизни, уводят во времена Марко Поло или предлагают заглянуть в мир таких технологий, который не суждено увидеть. Это иной мир. Оттого пытаешься открыть в каждой загадочной, как иероглиф, мелочи скрытый смысл. В поисках ясности я сначала взялся разделять противоречивые впечатления, относя одни в актив, другие – в пассив. Это не отвечало основным установкам китайской философии. Дао (Путь) и Ци (энергия) – неразрывное целое. Своим капризным «любит – не любит» я обессмысливал своеобразие китайской мысли. Смотрю артистов. Вчера – «Салемские ведьмы» Артура Миллера, сегодня – о женщине, готовой всем себя отдать. Никакой клубнички, она – передовик и общественник. После окончания рабочего дня остаётся потрудиться сверхурочно. Мужа это не радует, но он её понимает – таскает благоверной судки с едой. |