Книга Введение в социологию музыки, страница 42 – Теодор В. Адорно

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.ec

Онлайн книга «Введение в социологию музыки»

📃 Cтраница 42

Затруднения Шёнберга и Берга, как и трещины в искусственной глыбе «Царя Эдипа» Стравинского, – не только индивидуального свойства. В них проступает имманентный кризис формы. Он был отмечен уже этим, а окончательно – последующим поколением всех тех композиторов, которые вообще заслуживают упоминания; те, кто продолжает сочинять оперы так, словно ничего не изменилось, возможно даже гордясь своей наивностью, заранее обречены на вторичность; если их детищам и удается снискать успех, успех этот пустой и эфемерный. После Берга общим местом в опере стало сопротивление имитации душевных движений. Осознающая себя самое продукция более не находила общего знаменателя для требования, с одной стороны, автономии, которая позволяла бы музыке оставаться собой вне сферы образов, и требований оперы, с другой стороны, согласно которым музыка должна уподобляться языку и быть образом чего-то другого, нежели только музыка. Слова лакея из пролога Гофмансталя к «Ариадне на Наксосе» – «Это язык страсти, связанный с неправильным предметом» – звучат вердиктом опере, которая в этом блистательном произведении впервые подвергается иронии. Этим главным моментом объясняется вся идиосинкразия по отношению к опере у передовых композиторов. Они стыдятся пафоса, ратующего за достоинство субъективности, которая в мире тотального субъективного бессилия более не принадлежит отдельному индивиду; скептически относятся к грандиозности grand operá, которой до всякого конкретного содержания уже внутренне присуще идеологическое, к ее опьянению властью; они презирают представительность в утратившем форму и образ обществе, которому более нечего представить. Слова Беньямина об утрате ауры[138] характеризуют оперу точнее, чем почти любую другую форму. Музыка, которая a priori погружает драматические события в определенную атмосферу и тем самым усиливает их драматизм, и есть аура. Там, где она резко отказывается от этого, связь музыки и действия утрачивает свои законные основания. Антагонизм между глубоко иллюзорной формой, остающейся таковой, даже если она подражает так называемым реалистическим течениям, и расколдованным миром кажется слишком непримиримым, чтобы быть хоть сколько-нибудь плодотворным. Учитывая проблематичность прямолинейного прогресса музыкальной драмы сегодня, попытка прибегнуть к более ранним оперным формам бесполезна. Последние пали жертвой не просто обновления стиля, не изменившейся художественной воли, как называют это вслед за Риглем[139], а собственной несостоятельности. То, что выдвигал против них Вагнер, верно и сегодня. Бегство в досубъективную объективность происходит необязательно-субъективным образом и поэтому неистинно. За него неизбежно приходится платить обеднением сущностного элемента оперы – музыки. Попытки спасти музыку, уповая на волю к стилю, даже если они на время придают музыке какой-то общественный вес, урезают музыкальную форму вплоть до ее устранения.

Опера стала спорной формой не только, как можно было бы подумать, по своему строению и из-за перемены во вкусах передовых композиторов. Постоянный кризис оперы между тем проявляется в кризисе сценического воплощения опер. Постановщик то и дело встает перед выбором между скучно-старомодным и слабым современным – в основном жалким подобием некогда актуального в живописи и скульптуре – и неловкими попытками вдохнуть жизнь в старые мехи притянутыми за уши режиссерскими выдумками. Выдумки эти объясняются страхом за такую проверенную, но шитую белыми нитками классику, как «Летучая мышь» или «Цыганский барон»[140], где идиотизм действия уже невозможно затушевать. Напрасно, однако, оперный режиссер бьется над лебедем Лоэнгрина или Волчьим ущельем Самьеля[141]. Ведь то, что он пытается модернизировать, требует реквизита не только в материальном плане, но и в своей духовной организации. Отказавшись от реквизита, он не переносится на блаженные поля вещественности, а опускается до прикладного искусства, ремесленничества. Модернизм душит современность. Барочные и аллегорические элементы оперной формы, тесно связанные с ее происхождением и содержанием[142], утратили свой ореол. Нагие, беспомощные, порой нелепые, они бросаются в глаза, становясь жертвой насмешек вроде известной театралам шутки о «Лоэнгрине»: «Когда отходит следующий лебедь?»

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь