Книга Введение в социологию музыки, страница 40 – Теодор В. Адорно

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.ec

Онлайн книга «Введение в социологию музыки»

📃 Cтраница 40

Начиная приблизительно с 1910 года вся продукция для музыкального театра отходит от канона оперы и музыкальной драмы, словно влекомая в сторону некой магнитной стрелкой. Два коротких сценических произведения экспрессиониста Шёнберга, оба длившиеся менее получаса и одним этим уже нарушавшие сложившуюся традицию роскошного театрального вечера, носили подзаголовки «монодрама» и «драма с музыкой»[134]. В одной поет женщина, без драматической антитезы других голосов, внешнее действие при этом сведено к минимуму. В другой вообще исполняют только отдельные звуки и произносят несколько слов. «Счастливая рука» – это целиком и полностью немой экспрессионистский акт, чей формальный закон, закон пугающе быстрой смены образов, имел мало общего даже с законом пантомимы. О публике заботились так же мало, как и о нормальном репертуаре: он попросту не был предусмотрен. Даже когда Шёнберг пытался произвести эффект своей комедийной оперой «С сегодня до завтра», в этом ему, к его чести, оказалось отказано из-за сложности и темной силы музыки, несмотря на все острόты и аллюзии. Антиномия оперы и публики вылилась в победу композиции над оперой. Стравинский также, не считая его раннего «Соловья», ушел от оперы и музыкальной драмы как от чего-то устаревшего. Его отношение к публике смягчилось лишь благодаря связи с традицией русского балета. Тем нем менее решающий момент, идентификация слушателей с выражаемыми вокалистами эмоциями, был пресечен. Вряд ли Стравинский сделал для разрушения музыкального театра меньше, чем Шёнберг своим «Ожиданием» и «Счастливой рукой». В «Истории солдата» рассказчик оказывается отделен от мимического представления действия, а актеры в «Ренаре» отделяют себя от собственного пения; механизму идентификации он бросает такой же мощный вызов, какой впоследствии бросит теория Брехта. Поздняя вещь Стравинского, «Похождения повесы», едва ли вернула его к опере. Это пастиш, демонтирующий подражание неубедительным условностям, ушедший от них так же далеко, как его передовые балеты, не пытавшиеся обольщать наивную публику.

Оперы Берга, в особенности «Воццек», буквально являются исключениями, подтверждающими правило. Контакт с публикой устанавливается на короткие мгновения, и на одном этом основании едва ли можно говорить об обновлении жанра в целом. Успех, который «Воццек» снискал в театре, обусловлен главным образом выбором текста. Злые языки как следует прошлись по этому. Но музыка требовала от слушателя так много усилий и во время премьеры 1925 года была воспринята как настолько эксцессивная, что самого по себе текста, который и без того легче бы воспринимался со сцены драматического театра, не хватило бы, чтобы сломить сопротивление публики. Ощущалась особая сопряженность музыки с книгой, на чем во многом и строился упрек композитору. Кстати, общественное воздействие и авторитет музыки отнюдь не объясняют того понимания, с которым ее встречает публика. Вполне допустимо, что в случае «Воццека», подобно тому как спустя двадцать пять лет при исполнении обоих актов из «Моисея и Аарона» Шёнберга не были полностью поняты ни детали, ни их структурная взаимосвязь, мощь композиторского таланта посредством самого феномена, запечатлевшего этот талант, передалась публике, чей слух не мог дать себе в том детального отчета. Это открывает перспективу, в которой несомненное поначалу расхождение новой музыки и общества больше не представляется абсолютным. Благодаря строгости структуры, пусть и не до конца ясной публике, качество произведения может сообщаться ей и без отчетливого понимания. Это перекликается с новейшими эстетическими разработками, в которых сам вопрос о понятности произведений искусства ставится по-новому. Согласно наблюдению, которое, конечно, сложно проверить, в восприятии музыкальных произведений также различаются слои: один, где овации услужливо выказывают ни к чему не обязывающую благодарность за дружелюбное потакание желаниям публики, и другой, где подтверждается уровень произведений и где коммуникация крайне прерывиста. В последнем типе успеха есть что-то хрупкое, жалящее. Сегодня от этого нельзя абстрагироваться, поскольку само произведение против воли общества выступает от его имени, от имени его объективно завуалированной потребности. Такие нюансы не осознаются публикой. Но было бы несправедливо и неуважительно отрицать в ней поэтому скрытую способность к дифференциации. Даже самые закоснелые в глубине души знают, что подлинно, а что нет. Произведения высочайшего уровня, словно взрывами, высвобождают это бессознательное знание, погребенное под тяжестью идеологий и потребительских привычек.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь