Книга Введение в социологию музыки, страница 33 – Теодор В. Адорно

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.ec

Онлайн книга «Введение в социологию музыки»

📃 Cтраница 33

Но подобные результаты были бы малопригодны для социологического познания отношения музыки к классам, прежде всего из-за их поверхностности. В них уже куда заметнее отражается распределенное по социальным слоям предложение культурной индустрии, чем какое-либо представление о классовом смысле самих музыкальных феноменов. Можно даже допустить, что субъективные тенденции к нивелированию в сфере потребления зашли так далеко, что это трехчастное деление уже не проступает с прежней отчетливостью. Нюансы, которые в ней можно обнаружить, напоминают тщательно продуманную градацию от дорогого до дешевого, разработанную в автомобильной промышленности. По-видимому, различия возникают вовсе не на первичном, а на вторичном уровне, согласно разделам, предлагаемым принципиально нивелированному сознанию; чтобы подтвердить или опровергнуть это, эмпирическому исследованию потребовались бы длительные обстоятельные размышления и методологические процедуры.

Насколько мало способен дифференцированный инвентарь потребительских привычек помочь в понимании взаимосвязи музыки, идеологии и классов, покажет простейшее рассуждение. Предположению об особой склонности консервативного высшего слоя, обладающего классовым сознанием, к идеологически близкой ему музыке, по всей видимости, будут противоречить эмпирические данные. Великая музыка, которой в этой среде действительно отдают предпочтение, предполагает, по словам Гегеля, скорее осознание тягот; в самой ее природе заложена, пусть и в сублимированной форме, та проблематика реальности, от которой этот слой чаще уклоняется. В этом плане музыка, ценимая высшими слоями, оказывается не более, а менее идеологизированной, чем та, что выбирают низшие. Идеологическая роль, которую эта музыка как привилегия играет в обиходе привилегированных, сильно разнится с ее собственным истинным содержанием. Эмпирическая социология также разработала весьма грубую дихотомию, согласно которой сегодня высший слой понимает себя в идеалистическом ключе, а низший настаивает на своей реалистичности. Но потребляемая в низших слоях чисто гедонистическая музыка определенно не реалистичнее той, что слушают наверху, – первая даже сильнее вуалирует реальность, чем вторая. Когда социолог из восточного блока ложно утверждает, что внеэстетическая склонность необразованных к музыке как к недуховным, чисто чувственным импульсам имеет материалистическую природу и поэтому совместима с марксизмом, это является демагогическим трюком. Даже если принять эту обывательскую гипотезу, невозможно отрицать, что в развлекательной музыке подобного рода стимулы встречаются скорее в более дорогостоящих продуктах, производимых профессиональными аранжировщиками, чем в дешевой сфере гармони и цитры[109]. Но музыка прежде всего неизбывно одухотворена, так что даже на самой низшей ее ступени чувственным элементом нельзя наслаждаться так же буквально, как телячьей рулькой. Как раз там, где она подается как яство, она полностью пронизана идеологией.

Отсюда можно судить, почему в вопросе отношения музыки и классов опора на музыкальные привычки слушателей оказывается столь бесполезной. Музыка сама в процессе рецепции может превращаться в нечто другое и, вероятно, регулярно превращается в нечто другое, отличное от того, что, согласно господствующему мнению, неотъемлемо ей присуще. Музыкальное воздействие расходится с характером потребляемого, если даже не противоречит ему: по этой причине анализ воздействия столь бесполезен для понимания социального смысла музыки. Показательный пример тому – Шопен. Если вообще можно говорить о социальном жесте музыки, не впадая в произвол, то в его случае этот жест – аристократический: благодаря ее пафосу, презирающему любую прозаическую рассудительность, своеобразному роскошеству страдания и даже явно предполагаемому однотипному кругу слушателей со строгими манерами. Эротическую утонченность Шопена можно вообразить только в сочетании с отвращением к материальной рутине, равно как его брезгливую боязнь банальности, – в самом средоточии невозмутимого традиционализма. Наконец, сеньоральным является и габитус безвозмездно себя раздаривающего избытка. Во времена Шопена всему этому соответствовало определенное социальное пространство, место для подобного воздействия – салон. Как пианист, он предпочитал выступать не на публичных концертах, а на уютных светских soirées. Но эта исключительная по своему происхождению манера менее чем за сто лет стала крайне популярной, превратившись в итоге благодаря одному-двум успешным американским фильмам в массовый товар. Именно аристократическое в Шопене сделало его популярным. Бесчисленные миллионы, напевающие мелодию «Героического полонеза» или же наигрывающие прелюдии и ноктюрны попроще, присваивая себе в игре этот утонченный жест, могут vaguement[110] причислить себя к утонченным натурам. Шопен, великий композитор, этот оригинальный талант с самобытным звучанием, в музыкальном обиходе масс взял на себя роль, схожую с ролью ван Дейка или Гейнсборо в обиходе визуальном, если не в высшей степени не подходящую ему функцию писателей, раскрывающих миллионам своих читателей выдуманные нравы и обычаи графинь. Как раз в связи с классовыми отношениями социальная функция музыки может отклоняться от того общественного смысла, который воплощает, пусть даже так явно, как у Шопена.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь