Книга Введение в социологию музыки, страница 35 – Теодор В. Адорно

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.ec

Онлайн книга «Введение в социологию музыки»

📃 Cтраница 35

Музыка не является идеологией как таковой, но идеологична в той мере, в какой является ложным сознанием. Поэтому точками применения социологии музыки являются трещины и разломы в музыкальной истории, коль скоро их нельзя списать на субъективную несостоятельность отдельного композитора. Она есть социальная критика посредством критики художественной. Там, где музыка предстает надломленной изнутри, антиномичной, но скрывает это за фасадом гармонического, вместо того чтобы эти антиномии разрешать, она так или иначе становится идеологией, сама оказываясь в плену ложного сознания. В интерпретациях, которые движутся в этом направлении, чувствительность реакций должна восполнять то, чего пока недостает, и, может быть, неслучайно, традиционному методу. Бесспорно до банальности то, что Брамс, как и предшествовавшая ему музыка, начиная с Шумана и Шуберта, несет на себе печать индивидуалистической фазы буржуазного общества. Категория тотальности, которая у Бетховена еще удерживает в себе образ справедливого общества, всё ощутимее блекнет у Брамса, обращаясь в самодостаточный эстетический принцип организации частного, индивидуального чувства: в этом проявляется его академизм. В той мере, в какой индивид, к которому печально отступает музыка Брамса, ложно абсолютизирует себя по отношению к обществу, его творчество безусловно относится к ложному сознанию – тому, из которого не может вырваться никакое новое искусство, не принеся себя в жертву. Варварством и педантизмом было бы в условиях подобной фатальности выносить вердикт музыке частного человека и в итоге – всей будто бы исключительно субъективной музыке. Приватная сфера как субстрат выражения, видимо, вытесняет у Брамса то, что можно было бы назвать субстанциальной публичностью музыки. В его время эта публичность сама по себе уже не была общественно субстанциальной, но была уже только идеологией, причем отчасти это верно для всей буржуазной истории. Художественный исход из публичной сферы – не просто то бегство, которое так поспешно фарисейски проклинают поборники прогресса. Музыка и вообще искусство, довольствующееся доступным для него общественным содержанием и полностью его преобразующее, даже по своему истинному общественному содержанию занимает более высокое место, чем то, что, руководствуясь внешней по отношению к самой вещи общественной волей, стремится выйти за предписанные границы и терпит неудачу. Музыка может становиться идеологической даже в том случае, когда благодаря своей социальной рефлексии принимает точку зрения сознания, которое извне кажется верным, но противоречит ее собственной структуре и ее внутренним закономерностям, а тем самым и тому, что дано ей выразить. Общественная критика классовых отношений сама по себе еще не совпадает с музыкальной критикой. Социальная топология Брамса или Вагнера не обесценивает ни того ни другого. Когда Брамс, как будто отягченный заботами, занимает позицию изолированного индивида, отчужденно и тягостно погруженного в себя и собственную приватность, он отрицает отрицание. Он не отсекает серьезную широкую проблематику формы, но преобразует ее, задаваясь вопросом о возможности строгой, сверхперсональной формулировки персонального.

В ней, неосознанно, заложен момент общественного опосредования этой приватности. Объективация посредством формы манифестирует всеобщее даже в приватном. В общественном плане адекватность музыкального изображения есть всё, убеждения – ничто. Высокая критика, которая в итоге должна указать на момент неистинности в содержании Вагнера или Брамса, достигает общественных пределов художественной объективации, но не диктует норм, которым должна следовать музыка в своем бытии. Ницше, лучше кого-либо чувствовавший музыкально-общественные аспекты, пошел не лучшим путем, когда, сбитый с пути желанным образом Античности, без всякого опосредования соединил критику содержания с эстетической критикой. Конечно, одну нельзя отделить от другой. У Брамса идеологическое становится музыкально ложным в той мере, в какой позиция чистого для-себя-бытия субъекта всё еще заключает компромиссы с расхожим коллективным формальным языком музыки, который уже не является языком этого субъекта. Ткань и форма музыки расходятся уже у него. Но в неизменно расколотом обществе музыка и не может по взмаху волшебной палочки, силой одного лишь настроения, стать заменой сверхиндивидуальной позиции. Ей следует гораздо более безоговорочно, чем это делал Брамс, вверить себя этой отъединенности лирического субъекта, если она искренне хочет обнаружить в этой отъединенности нечто большее, чем проявление индивидуального. Художественная корректировка общественно ложного сознания происходит не в результате коллективной адаптации, но благодаря тому, что это сознание доводится до состояния, когда лишается всех иллюзий. Можно выразить это и так: решение, является музыка идеологией или нет, принимается в средоточиях ее технического целого.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь