Книга Введение в социологию музыки, страница 34 – Теодор В. Адорно

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.ec

Онлайн книга «Введение в социологию музыки»

📃 Cтраница 34

Музыка Шопена очерчивает свой общественный горизонт без какой-либо внешней связи с происхождением или контекстом воздействия. Но это верно, пусть даже менее очевидно, и в отношении другой музыки, если вообще еще можно воспринимать ее спонтанно. Тот, кто слушает Бетховена, совершенно не слыша в нем гόлоса революционной буржуазии, эха ее призывов, трудности их осуществления, притязания на ту целостность, которая обеспечила бы победу разума и свободы, понимает его так же мало, как тот, кто не способен следовать за чисто музыкальным содержанием его творений, внутренней историей, которая сообщается этим темам. То обстоятельство, что многие отмахиваются от этого специфически общественного момента как от всего лишь привходящей социологической интерпретации и усматривают существо предмета только в фактическом содержании нотной записи, основано не на музыке, а на нейтрализации сознания. Сознание изолировало музыкальный опыт от той реальности, в которой он обретается и на которую он отзывается, во многом с ней полемизируя. Тогда как анализ композиции научился выявлять тончайшие прожилки фактуры, а музыковедение – подробно отчитываться об обстоятельствах жизни и творчества композитора, метод, позволяющий расшифровать в музыке специфически социальные черты, существенно отстает и вынужден довольствоваться импровизациями. Чтобы наверстать упущенное и вызволить познание музыки из этой нелепой изоляции, следовало бы разрабатывать физиогномику типов музыкальной выразительности. В случае Бетховена на ум приходят композиторские жесты строптивости, упорства, непреклонности, почерк, который своими сфорцато[111], динамическими перепадами, внезапными пиано после крещендо[112] как бы подрывает хорошие манеры, интонацию, отчасти еще пытающуюся соблюдать условности. Всё это и многое менее очевидное было бы достижимо в рамках того, что я в связи с Малером[113] назвал однажды материальным учением о музыкальной форме; между тем ему едва ли положено начало. Научное осознание музыки распадается на слепую технологию и ребячливые, легкомысленные и поэтизирующие истолкования, такие как интерпретации Бетховена у Шеринга[114]; всё остальное – жертва вкусовщины. Тезисно можно было бы привести бесконечно много примеров общественного смысла музыки, но то, что до сих пор не было попыток опосредовать этот смысл имманентными музыке фактами, является еще одним поводом обсуждать очевиднейшие вещи. Чтобы расслышать мелкобуржуазное в Лорцинге[115], не обязательно знать его тексты – достаточно просто услышать, как играют попурри из «Царя и плотника» в каком-нибудь летнем курортном парке. То, что у Вагнера буржуазный пафос эмансипации претерпел существенные изменения, ясно по его музыке, даже если забыть о шопенгауэрианском пессимизме. Отказ мастера лейтмотивов от мотивно-тематической разработки в собственном смысле, триумф навязчивого повторения над продуктивным воображением развивающихся вариаций выражает резиньяцию коллективного сознания, которое уже ничего не видит впереди. Интонация Вагнера выражает социальную тенденцию к отречению от труда и усилий собственного разума в пользу мощного и убедительного насилия и к отказу от свободы ради безотрадного однообразия круговорота природы.

Именно в его музыке характер выражения, технические приемы и социальное значение так тесно слились, что одно считывается с другого. Цель моей книги о Вагнере[116] – если позволите выразиться прямо – заключалась в том, чтобы хотя бы набросать модели конкретного единства музыки и ее социального истолкования вместо их бесплодного соотнесения друг с другом.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь