Онлайн книга «Пламя Венеции»
|
— Я вас слушаю. — Начнем с правил, Дзен. Мы никуда не сдвинемся, пока ты не перейдешь со мной на «ты». — Но в цеху это никому не позволено. — Кроме мастера-стеклодува. — Хорошо, синьора. — Я – Елена, и я не настолько старше тебя. — Хорошо, Елена. — Ты знаешь, что цех на грани закрытия… Так и случится, если мы что-нибудь не сделаем. Поэтому мы с тобой останемся здесь, пока не придумаем что-то, что сможет стать визитной карточкой нашей фирмы; ну, или пока не умрем – тогда через пару веков визитной карточкой мастерской станут наши скелеты. Тициано не смог сдержать улыбку. — Что скажешь об этом? – спросила она, показав ему рисунок, сделанный неизвестно когда. Она рисовала толстыми карандашами, широким штрихом, и линии выходили мягкие. Тициано долго вглядывался, пытался понять, но так и не понял: — Что это такое? — Сервиз. Тарелки, и все разные. — Неплохо. — Врать ты не умеешь. — По-моему, идея банальная. И потом, это подражание «Неправильным стеклам». Елена что-то пробормотала, но не обиделась, и Тициано набрался смелости: — Теперь мои правила. Если ты меня спрашиваешь – я должен говорить то, что думаю. Она помолчала, потом признала: — Ты прав, они ужасны. Будешь сигарету? Они закурили. Елена взяла пепельницу из желтого стекла и поставила между ними; она еще не знала, что та останется там, между ними, на всю жизнь. — А если делать огромных животных? Красных, синих? – предложила она. — Не люблю я животных. — Я тоже. Но рынок требует животных. — Мы сами должны решать, чего хочет рынок, – сказал Тициано; эта женщина все меньше внушала ему робость, и он снова чувствовал себя уверенно. — Люди из стекла? — Мамма миа… — Люди с бакенбардами? — Я их сбрил. Они разговаривали, фантазировали, она рисовала на огромных листах; появлялись горы и кусты, корабли, лестницы, монеты, весла, кубки, юбки, короны, скалы, реки. Кривые и ломаные линии, овалы и треугольники. Они придумывали кувшины, флаконы, графины, светильники. «Надо воспроизвести лагуну, море». – «А может, Альпы?» Смеялись. Елена рвала наброски один за другим – казалось, ничего не выходит, – но тут же снова бралась за карандаш, прикладывала его к чистому листу – потому что нельзя было останавливаться, нельзя было выйти из этой комнаты без решения. И если временами их охватывало уныние, тут же откуда-то бралась новая энергия. «Авантюрин[9] может снова войти в моду». – «Муррины[10] будут продаваться как кока-кола». – «Надо делать только лампы. Лампы на стеблях, длинных, как шеи жирафов». – «Нет, только украшения». – «Давай ставить метку на все вазы, фабричное клеймо – как желтая трость Анцоло Фуга». — А если сделать «Женские стекла»? – предложил Тициано. — Что ты имеешь в виду? — Что-то только для женщин. — Тогда лучше сразу закрыть цех, – ответила она. Каждая новая идея казалась банальнее предыдущей, всё дальше от цели, а время шло, и в какой-то момент наступили сумерки, и на них обрушилась усталость: целый день работали без отдыха, даже не поели. Они старались, но у них ничего не выходило. Тициано смирился – ему хотелось только домой. Елена – нет. Она стояла неподвижно перед окном. Ночь была облачной. — Послушай, – сказала она. – Почему «Неправильные стекла» имели успех? Тридцатые годы, фашизм, эта одержимость – казаться совершенными, когда на деле все было фальшью. Может быть, те стекла были способом сказать себе: мы хороши такие, какие есть, разве нет? Мы все немного неправильные… |