Онлайн книга «Друг свёкра. Любовь, которую я выбираю»
|
— Мне сорок пять, — сказал он. — Ты знаешь. Жена умерла восемь лет назад. Рак. Поджелудочная. Быстро, за три месяца. Я остался с дочкой-подростком, которая ненавидела весь мир, и с домом, который напоминал о ней на каждом шагу. Он замолчал, и я увидела, как его челюсть сжалась. Эта боль — старая, застарелая, незажившая — была видна невооруженным глазом. — Я не справился, — сказал он тихо. — Я не смог быть отцом и матерью одновременно. Я запил. На год. Может, больше. Дочь отправил к её бабушке, в город. Сам остался здесь. Пил, топил печь, пил, колол дрова, пил, смотрел в стену. Я сидела, не двигаясь, боясь дышать. Он говорил, и перед моими глазами вставала картина — этот сильный, красивый мужчина, лежащий на полу, раздавленный горем, тонущий в водке. — Потом я понял, что так нельзя, — продолжил он. — Что я теряю дочь. Что я теряю себя. Я завязал. Сам, без кодировок, без врачей. Просто перестал пить. И начал жить заново. Он повернул голову, посмотрел на меня. В его глазах не было жалости к себе. Была горькая правда, которую он больше не прятал. — Дочь не простила, — сказал он. — Она приезжает раз в год. На день рождения. Мы сидим, пьём чай, говорим о погоде. Я не знаю её жизни. Она не знает моей. Я потерял её, Лида. Не в тот момент, когда умерла жена. А в тот, когда выбрал бутылку вместо неё. У меня защипало в глазах. Я хотела коснуться его, обнять, сказать, что всё можно исправить. Но я молчала. Потому что он не просил утешения. Он просил, чтобы его услышали. — С тех пор я живу один, — сказал он. — Лес, дом, книги, изредка — Саша приезжает. Мы сидим, молчим, пьём чай. Ему я обязан тем, что не спился окончательно. Он приезжал, вытаскивал меня, ругался, тряс за плечи. Говорил, что я нужен дочери. Что я нужен ему. Что я нужен. Он замолчал. — Я не подходил ни к одной женщине восемь лет, — сказал он, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Не потому, что не хотел. А потому, что не мог. Не умел. Я забыл, как это — смотреть на женщину, как мужчина. Как чувствовать желание, а не только боль. Он посмотрел на меня. Прямо. Открыто. И в его взгляде я увидела то, чего не видела никогда — ни от одного мужчины. Уязвимость. Этот сильный, властный, харизматичный мужчина смотрел на меня и не прятал своей раны. Он показывал её мне — всю, без прикрас, без защиты. — А потом приехала ты, — сказал он. — Бледная, испуганная, с красными глазами. И я понял, что пропал. У меня перехватило дыхание. — В первый же день, — продолжил он, — когда ты стояла на крыльце и смотрела на меня, как на привидение, я понял, что со мной происходит что-то, чего не было восемь лет. Я не мог заснуть. Смотрел на свет в твоём окне и думал — что ты делаешь, о чём думаешь, плачешь или уже спишь? Он усмехнулся — горько, уголком губ. — Я ходил мимо твоего дома специально, — признался он. — Ждал, когда ты выйдешь. Придумывал поводы, чтобы заговорить. А когда ты упала на колени возле меня, когда вправляла руку, когда смотрела на меня этими своими глазами, такими серьёзными, такими… — он запнулся, подбирая слово, — настоящими, я понял, что не могу больше притворяться. Он взял мою руку — здоровой рукой, взял и прижал к своей груди. Я чувствовала, как бьётся его сердце — часто, сильно, как у зверя, который бежал долго и наконец остановился. |