Книга Сжечь ведьму! Или согреть её сердце!, страница 17 – Елена Кара

Тэл. Веснушчатый мальчишка, делившийся со мной последним куском хлеба. Седоусый ветеран, чья борода осталась тлеть на поляне. И еще двое боевых друзей, которые были со мной рядом уже несколько лет.

Четверо мертвых. И одна живая ведьма, которую я должен был доставить на казнь.

Я закрыл глаза. Перед внутренним взором возникло перепуганное лицо Тэла. Ему исполнилось всего девятнадцать; он мечтал о рыцарском звании и свадьбе с девушкой из соседней деревни. Вчера у костра он увлеченно рассказывал об этом, пока я чистил меч.

А сегодня он лежит в лесу со стрелой в горле.

И виной тому я.

Я привёл их сюда, хотя изначально чувствовал, что канцлер что-то замышляет.

Я открыл глаза и посмотрел на повязку на боку. Аккуратная лента из ткани, пропитанная целебным отваром. Велена потратила на меня магические силы. Ту самую запретную магию, которую наш Орден клеймил скверной. Благодаря ей я все еще дышал.

Прошло часа два, а может, и три.

Солнце поднялось выше, и его лучи, пробившиеся сквозь вход, высветили танцующие в воздухе золотые пылинки.

Я дремал, периодически проваливаясь в сон.

Внезапно раздался короткий, резкий свист крыльев — настолько стремительный, что он скорее угадывался интуитивно.

Из темноты вылетела крошечная тень, описала быстрый круг под низким сводом и опустилась прямо мне на грудь.

Стриж.

Я замер.

Маленькая черная птица с острыми крыльями и глазами-бусинками тяжело дышала; ее грудка вздымалась, взъерошенные перья были мокрыми.

К тонкой хрупкой лапке был привязан крошечный свиток пергамента, зафиксированный нитью.

Сердце забилось быстрее.

Только Элиза владела этим способом. Только она могла приручить стрижа, гнездившегося под карнизом нашего старого дома, в котором пахло сушеными яблоками и мамиными духами. Это была наша детская тайна: я носил птице пойманных мошек, а Элиза заставляла его приносить мне за это записки.

Тогда ей было всего семь, и она смеялась так звонко, что соседи выглядывали из окон.

Мои руки затряслись. Память и пальцы отказывались слушаться, скользя по бумаге и пытаясь нащупать узелок. Ногти скребли по пергаменту, оставляя царапины, а стриж смотрел на меня блестящими глазами, словно понимая всю важность момента.

Наконец нить поддалась.

Я развернул пергамент. Мелкий торопливый почерк танцевал на бумаге, выведенный явно в страхе.

«Дамиан!

Настоятельница смотрит на меня иначе. Она всё знает. Вчера приезжал человек из столицы с печатью канцлера. Расспрашивал обо мне и моем «здоровье». Варен приказал отправить меня в столицу завтра утром. За мной пришлют черную карету без гербов.

Я ужасно боюсь. Говорят об «испытании». Пожалуйста, если ты получишь это письмо... не приезжай. Они схватят тебя. Это ловушка. Беги и спасай себя.

Твоя Лиза.»

Бумага хрустнула в кулаке.

Карета уже в пути. Или уже ждет ее у стен монастыря. Черная, безликая. Словно могила на колёсах.

«Испытание».

От этого слова кровь стыла в венах. В Ордене оно означало жестокую проверку дара через боль, страх и огонь. Послушницу запирали в темной комнате, зажигали свечи, выжидая, вспыхнут ли они от одного ее взгляда. Ее морили голодом и наказывали, пытаясь вызвать ярость, чтобы проявилась магия.

Подтвердился дар — публичный костёр.

Нет — сломанная жизнь, когда человек вздрагивает от малейшей искры.