Книга Моя мерзкая фиалка, страница 15 – Марьяша Ришелье

— Я принесу тебе еды. И воды. Не дергайся, не порви ремни. Они дорогие, с них еще прадед мой оленей вязал. Стоят больше, чем ты в своем нынешнем виде.

Он ушел, оставив ее лежать привязанной, униженной и — что было самым невыносимым — в безопасности. В полной, тотальной, душащей безопасности, которую он ей обеспечил. На своих условиях.

Алисия зажмурилась, пытаясь сдержать новый приступ кашля, который подкатывал к горлу. Но даже кашлять теперь было стыдно. Потому что он, несомненно, услышит и придет. И будет смотреть на нее тем же усталым, все понимающим взглядом.

«Ненавижу его, — прошептала она в подушку, в которую, как он и угрожал, не посмела даже шмыгнуть носом. — Ненавижу».

Но в глубине души, под грудой унижения и злости, теплилась крошечная, нелепая искра чего-то другого. Признания. Что он, этот наглый, циничный, темный маг, был единственной твердой почвой под ее ногами в этом тонущем мире болезни и холода.

И эта мысль злила ее еще сильнее, чем ремни на ее запястьях.

Внизу, на кухне, тишины не было. Ее разрывали звуки ярости, приглушенные каменными стенами, но оттого не менее свирепые.

Глиняная тарелка, еще теплая от каши, расшиблась о стену с сухим, яростным хрустом. Осколки, похожие на осколки лунного света, рассыпались по полу.

— Чертовы сопливые дуры! — шипел Вейард, не в силах сдержать голос. Он ходил взад-вперед по ограниченному пространству у очага, будто раненый зверь в клетке. — Ревет. Сидит там, привязанная, и ревет. Прямо в мою подушку!

Он видел. Конечно, видел. Как она отвернулась к стене, как тонкие плечи задрожали, как она закусила губу, пытаясь загнать обратно эти дурацкие, беспомощные слезы. Он видел, как она проиграла эту битву со своим телом, и ему захотелось… он сам не знал, чего. Заорать на нее? Прикрикнуть, чтобы заткнулась? Или… нет. Не это. Не это точно.

Но он промолчал. Просто ушел. Потому что что он мог сказать? «Не плачь»? Это звучало бы как насмешка. «Все будет хорошо»? Ложь. Или… извиниться? За то, что привязал? Ни за что. Это было необходимо. Рационально. Спасительно.

Еще один предмет — деревянная кружка — полетел в угол, отскочил и покатился по полу с глухим стуком.

— Что она от меня хочет, а? — он обращался к пустоте, к дышащему пламени, к темным углам, где копилась пыль. — Силой воли не заболевать? Магией слезы вытирать? Я сделал все, что мог! Больше, чем должен был! Крови своей не пожалел, черт бы ее побрал!

Но в этом и была загвоздка. Он пожалел. И не только крови. Он пожалел чего-то другого, какого-то своего внутреннего покоя, своей отстраненности. Он впустил ее не только в башню, но и в свое пространство, в свой график, в свою голову. И теперь этот хрупкий, кашляющий, плачущий комок слабости сидел там, наверху, и тихо разрушал его изнутри.

Он подошел к бойнице, уставился на серый, безнадежный пейзаж за окном. Туман цеплялся за стволы деревьев, как ее пальцы цеплялись за ремни.

«Она боится, — внезапно осенило его. — Не только болезни. Она боится меня. Моей башни. Этой деревни. Своего будущего, которое отправили сюда умирать». Эта мысль пришла не как оправдание, а как еще один повод для раздражения. Еще одна сложность. Еще один груз.

Он повернулся, подошел к лестнице. Поднял голову, прислушиваясь. Плача не было слышно. Только тишина. Такая же тяжелая, как и его собственное настроение.