Книга Моя мерзкая фиалка, страница 16 – Марьяша Ришелье

«Сдохни уже, фиалка, — подумал он с внезапной, бессильной жестокостью. — Избавь меня от этого. От этих слез. От этой… хрупкости».

Но он знал, что это ложь. Он не хотел, чтобы она сдохла. Он хотел, чтобы она перестала быть хрупкой. Стала сильной, ядовитой, колючей — такой, какой была в первый день, когда усмехалась ему в лицо. Чтобы он мог снова злиться на нее по-честному, без этой подковерной тошнотворной жалости.

Собрав остатки самообладания, он налил в новую кружку свежего чаю, положил на блюдце ложку меда (последний, черт возьми, запас, который он приберегал для самых отчаянных случаев). Поднялся наверх.

Она лежала так же, отвернувшись. Но теперь она была неподвижна, лишь легкое движение одеяла выдавало дыхание. Следов слез на щеке он не увидел — она, видимо, успела вытереться.

Он поставил кружку на тумбочку, сел на край кровати. Молчание повисло между ними, густое и неловкое.

— Чай, — наконец буркнул он. — С медом. Не вздумай отказаться, а то волью насильно. И не хнычь. От слез легче не становится, только голова потом болит.

Он ждал ответной колкости, злого шипения. Но она просто медленно повернула голову. Глаза были красными, опухшими, но сухими. И в них не было ненависти. Была усталость. Такая же глубокая, как у него.

— Спасибо, — тихо сказала она. И это одно слово, лишенное всякой язвы, прозвучало для него страшнее любого обвинения.

Он кивнул, резко, и встал.

— Не за что. Просто не хочу, чтобы ты, ко всему прочему, еще и обезвоживанием страдала. Хлопот прибавится.

Он ушел вниз, оставив ее одну с чаем и с этим дурацким, неудобным «спасибо», которое висело в воздухе комнаты, как несмываемое пятно на его репутации черствого эгоиста.

А внизу он подобрал осколки тарелки, проклиная себя уже не за ее слезы, а за свою собственную слабость. За то, что не смог остаться равнодушным. За то, что эта фиолетовая чума пробралась куда-то слишком глубоко.

И хуже всего было то, что, собирая черепки, он уже планировал, какое зелье от головной боли ей приготовить на вечер. На всякий случай.

Крик прозвучал сверху, пронзительный и полный такой яростной, животной потребности, что Вейард чуть не выронил склянку с травяным экстрактом. Голос Алисии, еще слабый, но уже окрепший от злости, прорезал каменную тишину башни:

— Маг! Эй, гадский придурок! Отвяжи меня! Я в туалет хочу! Иначе сам виноват будешь, что твоя драгоценная постель будет испорчена!

Он замер на секунду, мысленно перебирая варианты. Игнорировать — самоубийственно. Пойти и насмехаться — низко, даже для него. Осталось только одно.

С тяжелым вздохом, словно ему предстояло не освободить девушку по естественной надобности, а отправиться на казнь, он побрел наверх.

Она лежала, красная от возмущения и, судя по всему, отчаянного физического дискомфорта. Глаза метали молнии.

— Ну наконец-то! Быстро эти твои прадедовы ремни снимай!

— Тише, фиалка, — проворчал он, приближаясь к изголовью. — Криками нужду не справишь. И угрозы мне не указ. Я тебя и в таком виде вынесу и посажу куда надо. Не сомневайся.

Но руки его, развязывая узел на ее запястье, были удивительно аккуратны и быстры. Он понимал всю унизительность ситуации и не собирался усугублять. По крайней мере, не сильно.

— Руки не дергай, запутаешь, — отчитал он ее, когда она попыталась вырвать руку. — Хочешь, чтобы я ножом резал? Или зубами? У меня, кстати, очень острые клыки, говорят.