Книга Моя мерзкая фиалка, страница 12 – Марьяша Ришелье

— Ты... ты чего же ее тут держишь? Выгони! Или сожги!

— Не могу. Эксперимент, — соврал он, не моргнув глазом. — Нужно проверить новое противоядие. Так что убирайся. И никому ни слова. А то, знаешь, сплетни... еще подумают, что ты тут была и заразилась.

Этого было достаточно. Тереза, побледнев, кивнула, отступая к двери.

— Ладно... ладно... Выздоравливай... то есть... удачи с экспериментом.

Она выскользнула за дверь, и он тут же захлопнул ее, прислонившись лбом к прохладному дубу. В голове стоял гул. От Терезы пахло мятой и страхом, а сверху доносился хриплый звук попыток отдышаться после кашля.

«Черт побери, — подумал он с ледяной, безнадежной яростью. — Так и буду теперь от всех отбиваться. Из-за нее. Из-за этого немощного, фиолетового, вечно кашляющего помешательства на моей кровати».

Он грузно поднялся наверх. Алисия лежала на боку, отвернувшись к стене, плечи еще вздрагивали. Он подошел, налил ей воды из кувшина, поставил рядом.

— Напиться не помешает, — пробурчал он. — Прекрати уже изображать из себя умирающего тюленя. Мешаешь бизнесу.

Она медленно перевернулась. Лицо было мокрым от слез, вызванных кашлем, но в глазах горел не жар, а холодная, чистая ненависть.

— Уходи... к своей... девице, — прохрипела она. — Не надо... притворяться...

Он посмотрел на нее, на эту жалкую, злую, ни на что не способную тварь на его постели. И внезапно его ярость улетучилась, сменившись чем-то вроде усталого презрения. К ней. К себе. Ко всей этой ситуации.

— Она уже ушла, — равнодушно сказал он. — Испугалась, что заразится легочной чумой. Спасибо твоему кашлю. Единственная полезная вещь, которую ты сделала с момента прибытия.

Он развернулся и ушел, оставив ее в одиночестве с чашкой воды и с новым, еще более горьким осознанием, что она теперь не просто помеха, а настоящая чумная крыса в его некогда налаженной, пусть и мрачной, жизни.

Скрип половицы под чужой, нетвердой поступью донесся до него раньше, чем какой-либо звук. Вейард сидел у очага, пытаясь сосредоточиться на очистке обсидианового клинка, но нервы были натянуты струнами. Он поднял голову как раз в тот момент, когда тень заколебалась в проеме лестницы.

Она стояла, опираясь о косяк, закутанная в его же одеяло, которое волочилось по полу. Ноги под ней дрожали, пальцы, вцепившиеся в грубую шерсть, были белыми от напряжения. Лицо, освещенное снизу пламенем очага, казалось призрачной маской — огромные лихорадочные глаза, резкие тени под скулами.

Он видел, как ее взгляд тупо уставился на глиняный чайник, стоявший на краю стола. Она сделала шаг, другой, пошатнулась.

— Ты какого черта творишь? — его голос прозвучал резко, но в нем уже не было прежней ярости, только нарастающая тревога. — Вернись в постель! Твою мать, фиалка!

Она не слушала. Достигнув стола, она потянулась к чайнику трясущимися, беспомощными руками. Рукава одеяла сползли, обнажив тонкие, синюшные на вид запястья.

— Пить... хочу... — ее голос был шепотом, сухим и треснувшим. — Холодно... Не ори на меня. Придурок...

Последнее слово почти сорвалось в стон. Она попыталась поднять чайник, но пальцы не слушались. Глиняная емкость с глухим стуком упала на бок, проливая на стол остатки холодного чая.

А затем упала и она.

Это было не падение, а обвал. Беззвучное, безвольное сползание на пол, как будто у нее внезапно перерезали все сухожилия. Одеяло развернулось, и он увидел, как она бьется в короткой, тихой судороге, прежде чем затихнуть, глаза закатившись под полуприкрытыми веками.