Книга Пиарщица Его Высочества, страница 141 – Эдгар Шторм

Молодой Варгунин, поправив золотые очки, мгновенно впился глазами в параграфы:

— Постойте... Но при таком раскладе дворянство, которое налогов с торговли почти не платит, а владеет лишь родовыми особняками, автоматически теряет большинство! Первая и вторая курии будут целиком за гильдиями!

— Именно. - Спокойно подтвердила Диана. - Вы даете семьдесят процентов доходов в городскую казну. Значит, вы и должны решать, куда мостить мостовые, где тянуть водопровод Сан-Галли, как освещать Литейный газом и какие тарифы ставить на хлебных пристанях. Никакой сенатор больше не посмеет закрыть ваш склад своим единоличным предписанием. Город будет управляться теми, кто за него платит.

Старик Громов тяжело стукнул кряжистым кулаком по дубовой столешнице так, что звякнули чайные ложки:

— Вот оно! Вот оно, правое дело! Сто лет мы перед ними шапки ломали, миллионы в долг без отдачи совали, а как до дела - "подите прочь, мужичье гильдейское"! Подпишем. Все гильдии подпишем. Завтра же по всей Литейной части старшин соберу!

Разговор затянулся за полночь. Юридические статьи выверялись до запятой, цифры налоговых поступлений перепроверялись по громовским гроссбухам. Диана вела дискуссию жестко и уверенно, мгновенно пресекая купеческую мелочность и направляя их колоссальную финансовую энергию в русло общенациональной стратегии.

Когда последние гости, раскланявшись и поблагодарив хозяев за верность слову, разъехались по своим особнякам на Васильевском и Выборгской стороне, городские часы на Думе пробили два часа ночи. В особняке на Сергиевской воцарилась глухая, долгожданная тишина. Роман стоял в пустой гостиной у окна, глядя на темные силуэты саней, увозивших купцов по заснеженной улице. Он выглядел измотанным, но в глубине его глаз горело то холодное торжество, которое испытывает полководец после выигранного генерального сражения.

Диана подошла к нему, бесшумно ступая по паркету. Ее шелковый изумрудный подол мягко скользил по ковру. Она положила руку на его плечо:

— Устал?

Воронецкий повернулся, обнял ее за талию и прижал к себе. Его лицо уткнулось в изгиб ее шеи. Он глубоко, прерывисто вдохнул:

— С ума сойти... Один день, Диана. Всего один день. В три часа цесаревна, в восем миллионщики староверы. Если бы мне кто-то сказал три года назад в ярославской глуши, что я буду сидеть в собственном доме на Сергиевской и кроить бюджет Российской империи под руку с будущим царем... я счел бы его безумцем.

— Ты не безумец, Роман. - тихо ответила она, перебирая его жесткие темные волосы на затылке. - Ты просто делаешь то, для чего был рожден. А теперь нам обоим нужно смыть с себя этот бесконечный день. И всю эту сословную пыль.

Роман поднял голову, и в его взгляде вспыхнула лукавая, опасная искра:

— Пантелей еще в полночь березовые дрова в каменку подбросил. Баня готова. Настоящая, по-нашему. Пойдешь? Или дворянская спесь не велит?

Диана усмехнулась той свободной, дерзкой усмешкой, которой так боялись ее противники:

— Дворянская спесь, коллежский советник, осталась в покоях Аничкова дворца. Веди.

Мыльня, выстроенная громовскими плотниками на заднем дворе особняка, представляла собой бревенчатое строение из вековых смолистых лиственниц, скрытое от посторонних глаз глухим глухим забором и густыми кустами сирени. Внутри пахло березовым дымом, распаренным листом, свежей стружкой и сухой луговой мятой, пучки которой висели под потолком предбанника.