Книга Сделка, страница 58 – Лейла Фэй

Пшемыслав плачет, как ребенок, и держит у лица окровавленные, связанные веревками руки. Слезы и сопли смешиваются с кровью жены, и его страдания кажутся гротескными и неуместными, но они так человечны. В конце концов, это не он настоящий злодей: как и все остальные, Пшемыслав был под чарами дьявола. Но мне его не жаль. Он все равно злой, но его зло так мелко и обыденно по сравнению со злом Воланда.

Пшемыслав плачет, видя последствия своих действий, а Воланд смеется.

Когда Богну накрывают простыней, я все равно вижу, что́ под ней – запекшаяся кровь, осколки костей, словно белые камешки в луже красного, – а затем тяжело и устало моргаю. Богну уносят, но ее изуродованное лицо стоит перед глазами. Этот образ выжжен на моих веках. Ее уносят, чтобы подготовить к утренним похоронам. Пшемыслава тоже утаскивают прочь, безвольно обмякшего от горя. Люди покидают луг один за другим. Мужчины волокут скамьи, женщины собирают остатки еды и моют посуду. И вскоре все, что осталось от купальских гуляний, – это догорающие костры, шипящие и потрескивающие, пока холодная роса покрывает траву.

Когда первый луч утреннего солнца падает на реку, заставляя ее сверкать золотом, как глаза Воланда, я понимаю, что круг пуст, священные костры погасли, серый дым вьется над их обугленными останками.

Боги ушли.

Все кончено.

Я сижу перед своей хижиной и чищу в горшок горох. Ранний вечер – единственное время, когда я осмеливаюсь сидеть снаружи, потому что в этот поздний час по тропинке мимо моего дома почти никто не ходит, и я могу впитывать лучи заходящего солнца, не ловя презрительные взгляды и не подвергаясь нападкам. Прошло уже больше четырех недель после ночи Купалы, но дыра в груди стала лишь больше.

– Я знаю, о чем ты думаешь, девочка, и ты ошибаешься. На самом деле это не твоя вина.

Голос Весны плывет над пышной мятой, растущей на грядке с травами перед моей хижиной, и это не первый раз, когда я слышу ее после Купалы. Я изо всех сил стараюсь не замечать его, потому что отреагировать – значит признать, что со мной что-то не так, а слышать голоса мертвых – нормально.

– Помни, Яга, ты видишь лишь одну грань правды. Есть нечто большее, как и всегда, и может, то, что случилось, было благословением, и может, дьявол оказал ей услугу.

— Ай! – вскрикиваю я, когда нож соскальзывает и режет палец.

Я сую кровоточащий палец в рот и мотаю головой – прочистить мысли. Потому что не знаю: то ли я вправду начала слышать голоса мертвых, то ли просто схожу с ума. С той самой ночи я почти не спала, так что, верно, мой измученный разум надо мной издевается. Я напоминаю себе: Весна мертва и не может со мной говорить.

И все же ее голос звучит так явственно, хоть и чуть искаженно – словно в нем есть едва уловимое эхо. Будто она и правда здесь, просто в другой комнате. Только я знаю: ее здесь быть не может. И это не ее настоящий голос. Скорее всего, это дьяволовы проделки – еще одна ложь. Но зачем? Чтобы я снова ему доверилась?

Я тихо фыркаю, тянусь за ножом. Купала кончилась. Боги и дьяволы ушли. Я никогда больше не увижу Воланда, как и Богну. И, видимо, мой собственный разум сходит с ума – пытается оправдать случившееся. А слова Весны – это я сама придумала, чтобы облегчить вину. Только это не сработает. Потому что я видела изуродованный череп Богны. Я видела страх и муку на том, что осталось от ее лица. И вижу это каждую ночь в кошмарах.