Книга Сделка, страница 183 – Лейла Фэй

Мгновение спустя я стою достаточно ровно, чтобы пройти несколько шагов до полудницы. Падаю на колени рядом с бьющейся, визжащей нечистью и, когда она переворачивается на живот, забираюсь сверху.

Она замирает, чувствуя меня на себе. Из ее горла вырывается жалобный скулеж.

— Не двигайся, и боль прекратится, – лгу я. Голос такой хриплый, что едва ли громче шепота.

Но полудница слышит меня. Когда я хватаю ее правую руку и вытаскиваю из-под ее груди, тварь не сопротивляется, только скулеж становится более громким и словно умоляющим. Полудница не двигается, когда я кладу ее ладонь плашмя на сухую землю, между стеблями пшеницы.

Когда я приставляю острие гвоздя к центру ее ладони, она замолкает.

Я надавливаю правой рукой, вкладывая всю свою силу. Гвоздь проходит сквозь ладонь полудницы и вонзается в землю. Тварь кричит так громко, что у меня закладывает уши. Гвоздь прошел сквозь сухой, рыхлый слой и вошел в плотный – и продолжает идти. Я давлю и давлю, вкладывая все силы, пока гвоздь не уходит по самую шляпку.

Полудница визжит и борется со мной, но не пытается вырвать руку. Думаю, боль слишком сильна.

Она в ловушке. Я победила.

Я издаю вздох облегчения и сажусь полуднице на спину, облизывая сухие губы. Агония прокатывается по левой стороне, черные пятна застилают зрение, но я знаю: это еще не конец.

Дажьбог высоко в небе. До ночи еще несколько часов.

— А теперь ждем, – говорю я полуднице.

Она тихо скулит, как раненое животное, лежит, побежденная, под моим весом.

Интересно, куда укатилась фляга. В горле пересохло, тело слабое, шляпа пропала. Я умираю от жажды. Мысль о том, чтобы просидеть здесь еще несколько часов, без тени и воды, мучительна.

Но я не могу пойти домой или даже отойти. Один гвоздь не удержит полудницу, если я уйду. Я чуть не умерла, ради Перуна. И доведу дело до конца.

И все же сидеть в безжалостно палящем поле без шляпы и воды – невероятное безрассудство. Это именно то, от чего я предостерегала людей. Я знаю, насколько смертоносным может быть зной, особенно сейчас, когда я ранена.

Но я всегда заканчиваю то, что начала.

Устраиваюсь поудобнее, стискиваю зубы, чтобы не закричать. Клянусь, боль усиливается с каждым вздохом. Раны пульсируют обжигающим жаром, и всякий раз, когда солнечный свет падает на мою руку, становится только хуже. Я стараюсь прикрыть ее, не касаясь обугленной кожи. Даже не смотрю – меня может вырвать остатками воды в желудке, если я это сделаю.

Думаю, это самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать.

Но, несмотря ни на что, я тихо смеюсь, полубезумно. Если солнечный удар убьет меня сейчас, это будет просто невероятно. Полудница здесь, и она не может ударить меня своей силой, но я все равно могу умереть от того, что́ она вызывает, – только медленнее. Интересно, оценил бы Воланд иронию?

Почему он не пришел?

Время идет, отмеченное мучительно медленным движением солнца по небу. Я нахожусь где-то между бодрствованием и сном. Яркий свет жжет глаза, скулеж полудницы вгрызается в уши, как черви. Боль пульсирует: слабее, сильнее, слабее, сильнее…

Уверенность в том, что со мной случится к концу дня, медленно заползает в сознание. Я отгоняю ее. Не сейчас. Думай о чем-нибудь другом.

Время никогда не двигалось так медленно. Может, в этом и состоит секрет управления им. Пытки, жара и угли.